– Они стоят на пороге хаоса, – прищурился Майзель. – Их подпирает «молодёжный пузырь» – миллионы недовольных сопляков без единого шанса устроиться, найти себя, жить в мире с другими и в согласии с самими собой. И единственный шанс для имамов и шейхов не утонуть в море крови – натравить их на нас, и как можно скорее. Но этого мы им ни за что не позволим.
– Каким образом?!
– Развивая науку и технологии, в том числе – технологии сдерживания. У них самих, кроме беснующейся от безысходности и вынужденного безделья протоплазмы, нет буквально ничего. Вся инфраструктура, всё благополучие тех немногих, у кого оно есть – за счёт чужих рабочих рук и под чужим контролем, убрать его – за считанные годы всё сложится, будто карточный домик. Все сверхдоходы не дают им никакого преимущества.
– Не в коня корм, – Татьяна покасила сигарету. – Хочешь сказать, эти деньги работают на Западе? В Америке, в Европе?
– И да, и нет. И там сумасшедшие прибыли не приносят желанного результата. Кстати, и в Америке, и в Европе, и в России у науки – очень большие проблемы. Если откровенно – то катастрофа. Исследования с кратко– и среднесрочной перспективой внедрения, пять – десять лет, приватизированы. Их цель – присобачить к унитазу автоматический разбрызгиватель дезодоранта, чтобы продать «новинку» подороже, а действительно революционные технологии, как, образно говоря, сделать унитаз ненужным, их не интересуют. Прикладная наука лишена самостоятельности, превратилась в служанку корпораций, подчинена одной-единственной идее – извлечению максимальной прибыли при минимальных издержках. Фундаментальная наука – вообще в страшном загоне: государства, растоптанные олигархическим капиталом, не в состоянии финансировать исследования, об экономическом эффекте которых рассуждать в принципе бессмысленно на сегодняшнем этапе развития научно-практической мысли. Всё зависит от воли отдельных энтузиастов или меценатов.
– Но так было, в общем, всегда, – развёл руками Корабельщиков.
– Нет, – отрубил Майзель. – Не всегда. Фундаментальная наука сначала выросла в рамках церковных – кстати, католических, а не каких-то других – институтов, а потом, с конца позапрошлого и до середины прошлого века работала под присмотром государств, пока корпорации не принялись вытирать о них ноги. И в это время наука превратилась из развлечения чудаков в могучую материальную силу. А потом паразиты, чей смысл жизни – в том, чтобы гадить икрой и мочиться шампанским в золотой унитаз, почти всё остановили. Но у нас – по-другому. Именно поэтому мы ушли вперёд, и ушли навсегда.
Какой ты Дракон, с нежностью подумала Елена. Ты Дон Кихот, причём самый настоящий, – всё, как у Сервантеса: выдумал целый мир, и он так понравился живущим в реальном мире, что они приняли его законы и правила, изменившие и реальность, в конце концов. Что же мне со всем этим делать?!
– Прямо так уж и навсегда?
– Навсегда, Танечка, – Елена зябко повела плечами. – Меня иногда тошнит от их правоты, но не признавать её невозможно.
– Всё, ребята, – решительно хлопнул ладонью по столу Майзель. – Этот разговор может продолжаться ещё сто лет. А у нас завтра куча дел, надо вас кое-кому представить. Елена, отвезёшь Софью Андревну к Марине?
– Конечно, – Елена опять вся засветилась и умоляюще посмотрела на Корабельщиковых: – Ребята, вы не возражаете?
Да что ж мы, звери какие, что ли, – возражать, подумала Татьяна.
– Что ты, Леночка, – она погладила Елену по руке. – Всё хорошо. Мы хоть отдохнём от её почемухов. Она нас месяц после возвращения из Праги доставала, – когда мы опять к Дракону поедем. Я тебе гарантию могу дать – ты к вечеру взвоешь.
– Она справится, – быстро произнёс Майзель. – Литвины – делай ночь, раз-два – отбой и по койкам. Ёлка, поехали!
– Командир полка – нос до потолка, – проворчала, поднимаясь, Татьяна. – Пойду, посмотрю, как там Сонька. Вечно, – одеяло к ногам собьёт, и мёрзнет потом!
Весь следующий вечер они гуляли по присыпанной невесомым снежком Праге, по рождественскому базару на Староместской площади, пили горячий глинтвейн и заедали его пряниками. Сонечка то и дело повисала между Еленой и Майзелем, и «почемухи» сыпались из неё, как из рога изобилия. Народ, как заметила Татьяна, конечно, глазел, но без жадного, неприятного любострастия, а как-то очень по-доброму. Дракон с Еленой, кажется, принимали такое внимание довольно спокойно, а на Сонечку вообще слетались отовсюду улыбки, – и она словно купалась в них.
После ужина у Втешечки, расставаясь с Корабельщиковыми на пороге их временного пристанища, Елена поцеловала Сонечку и прижалась к девочке на какое-то мимолётное мгновение, но тут же, словно устыдившись своего порыва, почти оттолкнула себя от неё.
Увидев её лицо, Майзель понял – никогда в жизни он никого больше так не любил. И не сможет любить. Это было – как последняя капля, которая ломает плотину.
Но он опять промолчал.