– Ты хочешь сказать: кто такой этот старый упрямый – ну, да ведь все мы упрямы, таков наш характер, – еврей, чтобы спорить с самим Господом? – улыбнулся ребе. – А ведь тебе известно – евреи всегда спорили с Ним, – он взглянул наверх. – Но спорить ради того, чтобы спорить? Ну, нет, не настолько я глуп! – Ребе опять улыбнулся и погладил бороду. – Я признаюсь тебе в одной крамольной вещи, Падре. Ты – лучший из рассказчиков, которых мне доводилось слышать, за исключением, быть может, моего отца. И иврит твой великолепен. Так чего хочешь ты от меня? Попроси, и я сделаю, если такое возможно.
– Что за доблесть – сделать возможное, рабби? Сделать невозможное, сотворить чудо – вот настоящее дело! Мы не можем спорить с любовью, ведь Бог – это Любовь. Мужчина, на которого ты гневаешься так, что даже по имени не желаешь его называть, и эта женщина, – предотвратили самую страшную войну в истории. Если бы не эти двое, – разве сидели бы мы здесь с тобой, и говорили бы о том, что в нашей жизни важнее всего? О том, что делает нас, в конце концов, людьми, – о Любви? Без неё все наши меморандумы и декларации о мире и дружбе не стоят выеденного яйца. Слова о любви без Любви – мерзость пред Господом. Может быть, любовь этого мужчины и этой женщины сделают, наконец, то, что раньше никому не удавалось? Когда мы с тобою умрём, рабби, наши тела станут легче ровно на двадцать один грамм. И твоё, и моё. И наши души устремятся назад, к своему Творцу. И там он спросит нас с тобой – а что мы, ты и я, сделали для того, чтобы победила Любовь?
Понтифик умолк и опустил голову. И тогда Ребе, тяжело вздыхая, поднялся, опираясь на свой знаменитый посох, подошёл к арон-кодешу[75], отодвинул расшитый золотыми львами и коронами парохес[76], раскрыл створки, за которыми стояли, теснясь, несколько свитков Торы разной величины, и повернулся к викарию Христа. И, стукнув посохом об пол – эхо, дробясь и множась, покатилось под сводами потолочного нефа синагоги, – произнёс:
– Ради любви человеческой. Ради любви Творца Мира к своим творениям. Ради истинной дружбы. Во имя Славы Всевышнего. Перед свитками священной Торы, дарованной нам через Моше, Учителя нашего, Властелином Вселенной на горе Синай, – обещаю тебе, Падре: я сделаю всё, о чём ты попросишь меня. Возможно это или нет. Говори.
– Я прошу тебя, рабби, вместе со мной благословить их. Прямо здесь, в присутствии самых близких друзей и твоих учеников. Пусть люди видят, – Любовь может всё. Даже невозможное. И пусть эти свитки будут тому свидетелями.
– Я согласен. Но лучше бы этот упрямый мальчишка учил Тору!
– Пожалуй, немного знания о том, как устроен мир, ему вовсе бы не помешало, – увидев печальную усмешку Ребе, понтифик тоже улыбнулся.
– Он здесь?
– Кто? Даниэле? Да. Он там, снаружи.
– Пусть зайдёт. Хочу сказать ему кое-что. До свидания, Падре. Для меня большая честь – познакомиться с тобой.
– Для меня тоже, рабби. До встречи, мой друг, – понтифик наклонил голову и, повернувшись, направился к выходу.
Стоящий на биме[77] ребе возвышался над Майзелем, разглядывая его, словно впервые в жизни. Покряхтев и недовольно покачав головой, старик достал ермолку и с сердцем нахлобучил её Майзелю на макушку.
– А без этих ритуальных пассов ты не можешь со мной разговаривать? – улыбнулся Майзель.
Ребе треснул его посохом по плечу, – не слишком больно, но чувствительно:
– Тебе смешно, ходячий цорэс[78]?!
– Я улыбаюсь, даже когда хочется плакать, ребе. А тебе разве грустно?
– Я знаю – ты «тыкаешь» всем, и королю, и Римскому Папе. Тебя не учили вежливо разговаривать с людьми, которые старше тебя в два раза?
– Разве я хамлю? – удивился Майзель. – Просто я ко всем обращаюсь на «ты». Если уж сам Всевышний разрешает любому на всех языках называть его на «ты», – люди, требующие себе каких-то исключительных, не подобающих даже Господу Богу привилегий, вызывают у меня, по крайней мере, недоумение. А в особо тяжких случаях – могу и голову откусить.
– Некоторый резон в твоих словах имеется, – пожевав губами, нехотя согласился ребе. – Ну, хорошо. Так если тебя смешат ритуальные – как ты сказал? Пассы? – тогда зачем ты здесь?
– Я люблю своих друзей, – подумав, произнёс Майзель. – Для них всё это важно. Я мог бы пойти к любому другому раввину, и легко получить от него все мыслимые разрешения и благословения. Без каких-то глупостей вроде принуждений и подношений, а потому, что я – это я. Но я пришёл к тебе – тебе же наплевать, кто перед тобой, король или мусорщик. Или Дракон. Если ты мне поверишь, значит, я чего-то стою.
– Ну?! Говори.
– Знаешь, ребе, так уж повелось у людей: на самые главные события в своей жизни они зачем-то зовут служителя культа. Даже гораздо чаще, чем адвоката. Ей-богу, для меня загадка, зачем. Но мне почему-то очень хочется в последнее время походить на человека. Наверное, я старею. Как ты считаешь?