– Ах, ты, шейгец[79], – вздохнул ребе. – Ты такой цудрейтер[80], – на тебя даже сердиться толком нельзя. Это же надо, – отпустить слабую женщину, вот такого роста, – ребе приложил ребро ладони к груди, – прямо в пасть к этому, как его? – к этому хазерюке[81], а файер зухт ин[82]! И она ещё хочет за тебя замуж?! Бедная, бедная женщина! Наверное, ты её околдовал! Хватит ржать, как мишугинер[83]!
– Это не я, а она, ребе, – помотал головой Майзель. – И не только меня. Даже этот – ох, – хазерюка не смог устоять. Отдал ей в руки самое дорогое, к чему – к кому – испытывал хоть какие-то чувства, – своего сынишку. Ну, так ведь это Елена!
– А с ним самим что? – сердито поинтересовался ребе. – С этим, гроз зол аф им ваксн[84], – что ты с ним сделал?
– Его загрызли его же шакалы, – веселье Майзеля как рукой сняло. – Я не собирался его убивать. Елена дала ему слово – мы его не тронем. Но мы при всём желании не можем успеть везде. Его заказал старый подельник Сосняковский. Слышал ты о таком, ребе?
– Я слышал, он выкрест[85], – пробормотал ребе.
– Ну, тем более, – оскалился Майзель. – Я велел его стереть.
– И ты говоришь об этом со мной?! – кажется, Майзелю всё-таки удалось вывести ребе из равновесия. – Не хочу об этом знать!
– Да, ты неплохо устроился тут, прямо как в башне из слоновой кости, – Майзель огляделся и завистливо вздохнул. – Книжечки старинные листаешь. Можешь выбирать, что хочешь знать, а чего не хочешь. Увы, не всем так повезло. А мне вот скучно врать, ребе. Говорить правду куда веселей.
– И король хочет меня с тобой помирить, – словно удивляясь, проговорил ребе.
– Да, и давно. Я-то с тобой не ссорился, но все знают: ты на меня дуешься. Но если мы помиримся, тебе придётся выслушивать от меня только правду. Любую и постоянно. И не дуться. У нас слишком много работы, чтобы ссориться по пустякам.
– А это, значит, для тебя пустяки, – буркнул ребе, указывая глазами на ермолку у Майзеля на голове.
– Конечно, пустяки, ребе, – подтвердил Майзель. – Да ты ведь и сам это понимаешь.
– Что я понимаю, тебе знать не обязательно, – ворчливо отозвался ребе и прищёлкнул языком. – Но какие люди называют тебя своим другом! Господи боже мой, какие у тебя друзья! Наверное, ты всё же не окончательно безнадёжен, раз у тебя такие друзья?! Что-нибудь из тебя, наверное, в конце концов, получится?! Кольцо у тебя есть?
– Какое кольцо?
– Ты женишься или погулять вышел?! – рассвирепел ребе. – Кольцо, дурень, – «этим кольцом ты посвящаешься мне по закону Моисея и Израиля!»
– Не понимаю я твоего беспокойства, – пожал плечами Майзель. – Как ты думаешь, – есть в этом городе человек, который откажется помочь Дракону найти кольцо для его любимой?
– Так ты её любишь, – усмехнулся в бороду ребе. – Наконец-то ты сказал именно то, что я хотел услышать.
Майзель помолчал, а потом улыбнулся:
– Ай да ребе. Обвёл меня вокруг пальца!
– Ну, так ведь я – ребе. А ты – всего-навсего какой-то Дракон!
Майзель разинул пасть, чтобы возразить. Но вдруг передумал, – и покорно кивнул.
– В общем, так, – насупился ребе. – Через день будь здесь со своей Еленой, епископом и кого там вы ещё хотите позвать. Только никаких журналистов! А я пока подумаю, как женить еврея на католичке и не нарушить при этом заповеди!
Ребе сидел над книгами всю ночь. В основном – над книгой Рут. «Знают во вратах народа моего, – женщина геройская ты!»[86]. В соответствии с буквой закона, закона строгого и справедливого, хранившего столько веков его народ, – ребе не должен совершать обещанного понтифику. Такое не под силу даже тысяче раввинов, способных отменить или принять любое постановление. Даже Сангедрину[87]. Если женщина или мужчина хотят быть с его народом, они должны выдержать испытание на прочность своего стремления, показать, что этот выбор – сознателен, продуман, выстрадан. Но ведь недаром Царь Мира устроил так, чтобы именно Рут-моавитянка стала прабабкой Давида-псалмопевца, величайшего из царей Израиля?
А ещё – слова князя епископов задели какую-то неведомую струну его души. Было в них что-то невероятно значимое, чему сам ребе пока никак не мог подобрать определения.
Он не собирался проводить обряд бракосочетания в соответствии с установленными правилами и религиозными канонами своей веры. Но какое-то решение, – решение, отвечающее истинному духу Торы, духу божественной справедливости, духу, утверждающему великий принцип: «когда два стиха противоречат, длится это, пока не явится третий, примиряющий их» – он должен был найти. Обязан. В этом ребе, в противоположность всему остальному, как раз ни секунды не сомневался.
Он поднял голову и увидел стоящего в арке входа смотрителя кладбища, Пинхаса:
– Доброй ночи, Ребе.
– Здравствуй, реб Пинхас. Подойди ко мне, смелее.
– Ребе, этот… Папа? Он из-за неё приходил?
– Из-за неё? – повторил вопрос смотрителя ребе. – О ком это ты?
– Да. Из-за этой женщины, – хасид вздохнул. – Я её спросил тогда, – ты разве еврейка?
– Когда?