Своё настроение Сосняковский мог бы назвать превосходным: пару часов назад он, наконец, получил снимки, подтверждающие, что «бацька» больше никогда не побеспокоит своего «друга», тихо и незаметно коротающего скучные дни в маленькой, всего на шестнадцать комнат, вилле на Кенсингтон-роуд.
– Ещё кофе, сэр? – официант возник перед клиентом и с улыбкой ждал распоряжений.
Что-то в облике официанта насторожило Сосняковского. У СОСа вообще было прекрасное чутьё на всякого рода опасности, помогавшее ему выходить невредимым из передряг, из которых прочие – в том числе его партнёры – частенько выезжали вперёд ногами или, в лучшем случае, ныряли головой вниз на заднее сиденье полицейской машины. Вот и сейчас: крошечный мягкий колокольчик в животе Семёна Оскаровича задрожал, предупреждая хозяина.
Сосняковский поднял голову, чтобы рассмотреть официанта получше. Перед ним стоял довольно высокий, гибкий молодой человек с азиатскими чертами лица, но белой, как у европейца, кожей, и довольно-таки необычной даже для вышколенного персонала «Ритца» выправкой, которую легко можно было принять за военную. Сосняковский мысленно надел на официанта форму королевского гвардейца и поразился гармоничности возникшего образа.
– Нет, благодарю, – Сосняковский улыбнулся своей застенчивой улыбкой. – Я скоро ухожу.
Официант, улыбнувшись в ответ, кивнул. Сосняковский повернулся, пытаясь проводить удаляющегося молодого человека глазами, и в тот же миг почувствовал слабый укол в районе затылка. Колокольчик в животе задрожал, как сумасшедший – и, взорвавшись, смолк. СОС в ужасе осознал: он не в состоянии пошевелить ни единой клеточкой или мускулом своего тела!
– Ты помешал Императору Вселенной сдержать данное слово, – спокойно произнёс «официант», отбрасывая в сторону накрахмаленное полотенце, под которым обнаружился вполне подобающий мизансцене пистолет – даже без глушителя. – Это хуже, чем преступление. Это ошибка.
Пять ярких кровавых роз распустились одна за другой на груди Сосняковского ещё до того, как он, ломая мебель, рухнул на пол. Шестая пуля снесла ему всю верхнюю половину черепа от бровей.
Поднявшийся бедлам ничуть не затронул невозмутимого молодого человека. Он аккуратно вытер пистолет, положил его на труп, снял телесного цвета перчатки, двумя движениями сорвал с себя наряд официанта, скомкал всё это и швырнул в расположенный на расстоянии вытянутой руки фонтан, оставшись в «чешуе». Внимательный наблюдатель мог бы увидеть, как брошенный в воду клубок одежды быстро растворяется, словно в кислоте.
Прошло несколько минут, прежде чем появилась полиция.
– Руки! – наставляя на «официанта» недавно выданный всем патрульным «Глок», заорал трясущийся от нервного напряжения высоченный «бобби». Он ещё не совсем уверенно владел оружием и только три раза стрелял из него по мишеням в тире. – Руки! Не двигаться!
– Это плохая идея – пытаться меня арестовать, офицер, – спокойно улыбаясь, молодой человек двигался прямо на полисмена. Завораживающая грация этого движения приковала «бобби» к земле. Приблизившись, «официант» спокойно отвёл руку с направленным на него оружием и разжал перед носом стража порядка кулак, в котором сверкнул золотом и чернёным серебром жетон с переплетёнными крылатыми фигурами. – Служба Дракона – слово и дело!
Понтифик, чуть пригнувшись, вошёл в молитвенный зал Старо-Новой синагоги. Шамес[73], увидев князя епископов, застыл – когнитивный диссонанс как он есть – и в ответ на светлую улыбку понтифика молча указал на возвышение, где сидел Мельницкий ребе. Урбан поблагодарил его кивком головы и шагнул вперёд.
Услышав шаги гостя, ребе обернулся и с видимым усилием поднялся. Понтифик приблизился, и они пожали друг другу руки. Ребе указал Урбану на скамейку напротив себя, а сам опустился на место. Понтифик владел ивритом, и это не являлось секретом для ребе. Он вообще много знал, и, возможно, оттого улыбался довольно редко.
Моральный авторитет ребе простирался далеко за пределы той общины в полтора десятка тысяч хасидов, которую он формально возглавлял. Кое-кто даже называл его «главой поколения», но сам ребе искренне себя таковым не считал. А человек, сидящий сейчас перед ним, держал в руках бразды правления гигантским организмом – католической церковью, объединяющей более миллиарда мирян и священников. Из уважения к этой власти и налагаемому ею бремени ребе заговорил первым, проведя по седой бороде едва заметно подрагивающей, в старческих пигментных пятнах, рукой:
– Ты[74] наверняка хотел поговорить со мной об этом апикойресе, Падре. Что ещё он натворил?
– Не называй его этим словом, рабби. Он – мой друг, и я люблю его.
– Ладно, – кивнул ребе, – но и Драконом я называть его не стану. Пусть будет пока просто «он». Я слушаю тебя, Падре.
– Я хочу рассказать тебе одну историю. Но сначала я немного расскажу о себе. В ту войну, которая чуть не стала из последней мировой – предпоследней, – когда наци оккупировали мою родную Италию, я ушёл в партизаны.