То есть под нами, типа, трупы?
Марк убрал весла и развернулся к Лесе. Лодка качнулась в одну сторону и в другую.
Думаю, за столько-то лет их должны были достать.
Леся наклонилась, будто пытаясь разглядеть тела, веревки и камни. Марк тоже нагнулся. На поверхности воды лежало преломленное небо с темно-серыми облаками и темным кругом солнца, усыпанным пыльцой и тельцами мошек.
Видишь что-нибудь? — спросила Леся.
Себя.
Сбоку что-то булькнуло, и они обернулись.
Что это была за хуйня?
Рыба?
Леся уставилась на точку, от которой кольцами шла рябь. Дышала сбивчиво, через рот.
Ты норм?
Представь, сказала она, мы сейчас над нашими мертвыми предками, которых убили другие наши предки. А мы дети и тех, и других.
Марк не нашел, что на это ответить, и предложил плыть обратно. Но Леся будто не услышала. Смотрела по сторонам и вниз. Марк закурил. Предложил Лесе, но та качнула головой.
Мне жарко. Я искупнусь.
Здесь?
У нее выпирали ключицы и ребра. Марк придержал ее за руку, когда она осторожными шагами пошла к задней части лодки. Ладонь была влажной и холодной. С обратной стороны чувствовались тонкие косточки пальцев. Ноги были кривоваты, лишь немного толще его рук. Леся собрала волосы, прихватила резинкой, повернулась к Марку и улыбнулась. Затем села, окунула ступни, проматерилась и скользнула в воду. Лодка зашаталась.
Аккуратнее с водорослями.
Леся проплыла мимо. Белая кожа блестела и охлаждала этот жаркий день.
Интересно, сказала она.
Что?
Леся нырнула. На пару секунд Марк остался один. Он посмотрел вверх, и в глаза ударил солнечный свет. Марк зажмурился и ощутил его остатки под веками.
Что с тобой? — спросила Леся.
Она полезла обратно в лодку, и Марк помог, приподняв Лесю за подмышки. Ее тело покрывала прохладная липкая слизь.
Когда перестаешь плыть, ноги опускаются вниз. Притяжение или что это. И потом их щекочут водоросли. А там, внизу, холодно. Знаешь, такой жутковатый холод? Как мороз по коже. И вот водоросли словно ласкают и тянут вглубь.
Марк и Леся уставились друг на друга и рассмеялись. По ее лицу с волос стекали капли, в них, как и в ее глазах, отражались лес, облака и Марк. А от зрачков расходились десятки, а то и сотни карих колец.
Что? — сказала Леся.
Ничего. Просто у тебя глаза похожи на срез дуба.
Я знаю, ты говорил.
Прости меня, сказала она через несколько секунд.
Нет, ты прости.
Сырая футболка липла к животу и груди. Марк почувствовал прохладу на плечах и шее. Затем на губах. И тут — жар.
Марк прислонил черный мешок к стенке и закрыл кофейню. Красный огонек сигнализации все мигал и мигал, а потом перестал. Марк убрал ключи в карман, взял мешок и пошел во двор к мусорным бакам. Те находились за сгоревшим деревянным бараком, у входа в недостроенную церковь, на которую Марк с Андреем якобы забирались по вечерам, бахнув водочки.
Как-то раз, когда барак еще не сгорел и одно из окон было открыто, темнота двора растворилась в золотисто-желтом свете. Марк подошел, заглянул внутрь и увидел сонного пожилого мужчину на табурете. Его груди свисали на живот. Тело покрывал седой мох. Сзади стояла женщина с ножницами и стригла его в тазик. Она заметила Марка и улыбнулась.
Теперь барак был чернее прежнего, со стенами- угольками и беззвездным небом, проваливающимся внутрь через разрушенную кровлю. Вокруг валялись банки, бутылки и грязные пакеты. На фоне этого высокая белая стена церкви и золотые купола смотрелись еще ярче, но стоило подойти ближе, и вся величественность, святость глушилась разноцветными граффити и засохшими потеками мочи. Вытянутые оконные проемы стояли без стекол и рам, и потому казалось, что все здание, будто бутылка на дне водоема, за своими стенами удерживало ту же тьму, что окутывала его снаружи.
Все три ржавых бака были переполнены. Вокруг них лежал мусор и потрескивал, когда дул ветер. Марк бросил мешок и остался стоять. Безжизненные и пустые, дома казались декорациями.
На днях он возвращался домой и от скуки заглядывал к людям в окна. Не так, чтобы совсем уж внаглую, просто слегка поворачивал голову. Как бы случайно. В квартирах работали телевизоры: сериалы о какой-то такой любви, которой в жизни никогда не встретишь, и новости, которые никогда не освещали то, что происходит здесь.
Марк видел, как женщина нарезает лук на крохотной кухне и не плачет. Как мальчик прячется за дверью, то ли напугавшись, то ли намереваясь кого-то напугать. На стенах висели ковры, плакаты музыкальных групп и вырезанные из бумаги буквы — поздравления со свадьбой и днем рождения. Из окон, где свет не горел, иногда слышались звуки, которые люди хотели бы сохранить в тайне. Поэтому слушать их было интереснее других. Скрип пружин старой кровати. Клацающее биение. Стон, в котором больше боли, чем удовольствия. И ни одной грязной фразы, а как бы это пригодилось Марку.
