Гертруда пыталась представить себе штандарт, реющий над головами скачущей в атаку кавалерии. Хаос битвы, смертоносные стрелы, которые могут унести любую жизнь в любой момент, безумный водоворот из людей, коней, оружия, боли и смерти… И тут — яркое пятно флага, который берёт на себя роль маяка и не даёт воинам терять ориентацию в сумятице боя. Она вспомнила своё состояние, когда находилась под воздействием зелья умников: вьющиеся в голове узоры, расщепляющие саму идею хаоса на составляющие. Не это ли основное в магии — да и в любом творчестве — найти и зацепиться за некий центр, который поможет увидеть связи в бессвязности и порядок в хаосе? Этот центр может оказаться и флагом, и узором, и маяком — каждый находит своё средство. И тут же память подбросила ей образ Седрика, пишущего трактат о магическом творчестве, пока она лежала в постели с головной болью. Не отвлекаться на это… Гертруда заставила себя вернуться к размышлениям о битве под Пуатье.
«Атаку французов Эдуард-то отбил, но какой ценой это далось! Зато короля Филиппа захватили в плен — ну, думаем, тут-то и битве конец! Но стоило пленённому королю глянуть на Кристину, как она поняла: дело нечисто. Там уж и выяснилось, что никакой это не Филипп, а, здравствуйте-пожалуйста, Анри наш слизеринский! Ну, Кристина под прикрытием Мэри всё из него вытрясла. И уж потом сразу Зореславу отправила настоящего короля разыскивать, а меня попросила Филиппу в битве защитить, коли выйдет. Я как раз с шотландским отрядом в бой шёл — французы даже после пленения короля не успокоились! Так и ломились в атаку, теперь уж под командованием принца ихнего, Иоанна, да с Орифламмой в руках Филиппы — как мы теперь уже знали. Ну, я в бою до неё и добрался, как только смог, и пришлось исподтишка Репелло вставлять, иначе смёл бы её король Давид. Да только сильно опешил он, натолкнувшись на невидимый барьер. А там его принц Иоанн и зарубил с криком «предатель!». Вот оно как вышло, Гертруда. Нас теснили сильно, так что я уж с королём-то раненым и рванул назад — думал, спасти его ещё можно. Но не успел. Умер он от ран. По моей вине».
Гертруда убеждала его, что ему не в чем себя винить. Поступок Анри и Филиппы всех застал врасплох, да и в любом случае — судьба воинов в битве непредсказуема. Кто угодно мог пасть, включая и его, Тормода. И кто ж его осудит за то, что он защищал ученицу своего Дома, даже если она сражалась на стороне противников? По крайней мере, Гертруда точно не посмеет. И она старалась не представлять себе ситуацию, в которой она с Седриком оказалась бы в разных армиях во время боя. Или с любым из своих учеников…
Мысли об Орифламме, которая, конечно же, фигурировала в списках артефактов для французской конфигурации, навели её на размышления о пророчестве Иды. Эли уже поведал ей то, что он узнал от портрета Томаса Лермонта. Его версия создания Кубка Огня не во всём совпадала с тем, что рассказала Эльвира Макгаффин. Лермонт был несколько точнее в своих формулировках: вложенная в чашу гоблинской работы витальность была, по его словам, «избытком, рождённым огненной любовью». Изначально Эльвира и Томас не собирались делать чашу Кубком Огня — перманентность своему творению они хотели придать именно этим самым «избытком», а основным её магическим назначением должен был стать поиск истины. Однако Эльвира каким-то образом вложила в артефакт свою связь со стихией огня, после чего утратила её сама. Чаша вобрала её дар в себя, и теперь на работу с ней могут настроиться только маги огня. «Столько возможностей!» восклицал Эли. «И пророчество Иды, конечно, гласит о том, что нужно создать новый Грааль, чтобы остановить войну. Видимо, он должен стать одним из элементов новой конфигурации!» Глаза Эли горели, когда он говорил об этом всём, а Гертруда призывала все свои силы, чтобы спрятать боль. Где ты, Седрик? Где наш с тобой избыток огненной любви, при помощи которого мы могли бы сотворить новый Грааль? Быть может, это всё ещё реально? Почему ты не возвращаешься?
