Болезнь общества глубоко затронула вопрос об ответственности руководителей перед обществом в демократических странах. Счастлив тот руководитель, убежденность которого в отношении того, что является национальным интересом, совпадает с настроением общества. Но в чем состоит его долг, когда эти восприятия расходятся? Поверхностный взгляд на демократию заставит такого руководителя занять пассивную позицию и просто фиксировать общественное мнение, как он его понимает. Но такой курс представляет собой отрицание качеств, которые общественность имеет право ожидать от тех, кто уполномочен вести дела народа. Руководители отвечают не только за организацию опросов общественного мнения, но и за последствия своих действий. Их призовут к ответственности за несчастья, даже если решение, вызвавшее катастрофу, получало всеобщую поддержку со стороны общества, когда оно принималось. В 1938 году Мюнхенское соглашение сделало Чемберлена широко популярным, а Черчиллю отвели роль алармиста и нарушителя спокойствия. Полтора года спустя политическому влиянию Чемберлена пришел конец, потому что Мюнхенское соглашение было дискредитировано. С Вьетнамской войной проблема была даже намного сложнее. Справедливо или ошибочно – я по-прежнему убежден, что справедливо, – мы полагали, что в результате капитуляции или шагов, которые вели к ней, наступит период распадающегося доверия к Америке, который приведет только к нестабильности в мире. Оппозиция была шумной, подчас мощной; она состояла из весьма небольшого числа лиц, имеющих высшее образование; она, несомненно, доминировала в СМИ и использовала их на полную катушку. Но, с нашей точки зрения, это было плохо. Мы не могли отказаться от своих убеждений, и уж тем более, что большинство американского народа, как представлялось, разделяло наши восприятия. Никогда в 1969 году опросы, проведенные центром Гэллапа, не показывали поддержку ведения войны президентом ниже 44 процентов (а оппозиция тогда имела 26 процентов). В разгар массовых публичных демонстраций в октябре 58 процентов общественности поддерживало президента и только 32 процента выступали против.
Если мы хотели добиться прогресса на переговорах, нужно было убедить Ханой в том, что существуют не подлежащие изменению условия, за пределы которых мы никогда не отступим. Нам нужна была какая-то программа, чтобы благодаря ей получить поддержку общественности. Но годы шли, каждая уступка вызывала требования новых уступок. Перед лицом оппозиции со стороны СМИ и конгресса никогда не было твердой платформы, на которой можно было бы держаться.
Критики в адрес Ханоя практически не существовало. Тупиковые ситуации, как правило, объяснялись американской недальновидностью, если не злонамеренными действиями нашего правительства; окончание войны представлялось как вопрос, по существу находящийся под нашим контролем и преднамеренно избегаемый в силу психологических отклонений. Создавалось впечатление, что какая-то волшебная уступка стояла между нами и решением, которое не допускалось из-за прежде всего негибкости Соединенных Штатов, если не из-за более существенных моральных изъянов. Вопрос стали объяснять в терминах как ранящих, так и вводящих в заблуждение: кто был за, а кто против войны, кому нравились бомбардировки, а кто выступал против них. Примечательным исключением была «Вашингтон пост», которая, вопреки мнению Никсона о ее постоянной враждебности, была на самом деле полна сочувствия. Она 12 октября вышла с передовой такого содержания:
«Трагедия в том, что мы опоздали, – жаль, что не было бдительных людей внутри или вне правительства три или четыре года назад, организующих вьетнамский мораторий. Если говорить о демонстрации в среду, то не все так просто и проблема не в самой организация этого дела; проблема будет в ее трактовке и применении огромного выливающегося через край протеста в каком-то практическом, значимом виде…
Даже самые страдающие люди в своих молитвах и протестных заявлениях и учениях могут дать мало полезных или конкретных советов президенту: громкий крик прекратить войну, каким бы прочувственным он ни был, не является некоей стратегией…
Есть все основания полагать, что – из того, что президент делает, и, судя по любой рациональной оценке того, в чем больше всего заключаются его интересы, – он является одним из основателей движения этого вероятного большинства [людей, желающих окончания войны]».
Но если перечитать передовицы «Нью-Йорк таймс», то можно заметить совершенно иной стандартный подход. В октябре 1969 года я попросил Питера Родмана, моего сотрудника, отследить эволюцию позиции газеты по ее передовым статьям. Я не имел в виду выделить «Нью-Йорк таймс» в обидном сравнении; газета была среди наиболее вдумчивых критиков и считала, что делает разумные предложения для компромисса, а не просто выдвигает требования, направленные на нашу капитуляцию. И, тем не менее, образец ее предложений весьма поучителен в плане того, с чем мы столкнулись.
