При этом Макнамара в конце стал примером более масштабной реальности. Эта же самая двойственность стала оказывать влияние на способ ведения военных действий администрацией, подталкивая к их нерешительному характеру, колебаниям между периодами жестокости и стремлением уйти от действительности. Макнамара с самого начала настаивал – нет, он умолял – вести переговоры о мире, а не навязывать его. Его двери были открыты для тех, кто страдал от чувства бессилия Америки. На разных советах правительства он поддерживал поиск дипломатических инициатив с большей энергией и постоянством, чем те ведомства, которым положено по статусу искать такие решения. В 1967 году он был главным организатором попыток обсудить на переговорах прекращение бомбардировок через двух французских посредников. Он был так обеспокоен, что звонил мне по телефону после каждого контакта с северными вьетнамцами, используя такую очевидную фамилию прикрытия, что это могло даже и ввести в заблуждение агентов прослушки, подслушивавших в течение всех десяти секунд. Вскоре после неудачи с той попыткой переговоров Джонсон выгнал его, мотивируя, – и не совсем так уж ошибочно, – что сомнения, одолевавшие Макнамару, делали невозможным эффективное управление его ведомства. Это все происходило как раз в тот момент, когда осуждение общественностью министерства обороны за то, что он является поджигателем войны, достигло крайней степени ажиотажа, и он не мог открыто появиться на публике, не встретив самых ужасных форм издевательств.
После отставки Макнамара повел себя с присущим ему достоинством. Начиная с 1969 года, он не упускал ни одной возможности, чтобы навязать мне такие действия, что те, кто критиковали его, стали бы тепло принимать в свои объятия. Хотя его физически оскорбляли в студенческих городках и печатали карикатуры на него как на поджигателя войны, он всегда слишком хорошо понимал муки и страдания политического деятеля и свою собственную ответственность в деле выбора курса, принятого некоторыми из его предшествовавших коллег, чтобы открыто поносить нашу администрацию за конфликт, который она не начинала, и, тем самым, облегчая свое личное положение. Он жестоко страдал, но виду никогда не показывал.
Именно в такой атмосфере расстроились контакты между администрацией, унаследовавшей войну и демонстрирующей стремление покончить с ней, используя разные разумные критерии, и теми элементами, которые прежде делали ставку на президентство и международную роль Соединенных Штатов. Частично причина состояла в деморализации самой руководящей верхушки, поддерживавшей инициативы послевоенного периода. Война в Индокитае явилась кульминацией разочарований десятилетия, которое начиналось с громкого призыва возрождающегося идеализма, а закончилось убийствами, расовыми и социальными беспорядками и радикализацией политики. Наши дилеммы оказались в большой степени результатом либеральных доктрин реформистского вмешательства и академических теорий нарастающей эскалации. Крах этих высоких устремлений потряс уверенность в себе, без которой высшая власть чувствует себя плохо. Руководители, вдохновившие проведение нашей внешней политики, были особенно огорчены студенческим недовольством. Нападки этих молодых людей из высших слоев среднего класса, – в конце концов, их собственных детей, – были направлены не просто в адрес политики, но и против образа жизни и ценностей, до этого считавшихся чем-то священным. Подталкиваемые чувством вины, поддержанным современной психиатрией, и щеголяющие риторикой радикализма верхушки среднего класса, они стали символом конца эры простой веры в материальный прогресс. По иронии судьбы, чувство страха у их предков превратило нормальные жалобы взрослеющей молодежи в узаконенную ярость и общенациональную травму.
Были и другие причины, имевшие отношение к структуре американской политики. Вьетнамская война привела к свержению Линдона Джонсона и Хьюберта Хамфри в 1968 году не потому, что вся страна поднялась против войны (голосовавшие за Уоллеса и республиканцы, отражающие мнение большинства, либо выступали за вторжение, либо молчали), а потому, что война расколола их опору власти, Демократическую партию. Уйдя из Белого дома, Демократическая партия посчитала, что легче и приятнее объединиться в оппозиции республиканскому президенту по вопросу о Вьетнаме. Тех, кто выступал против войны, но неохотно поддерживал Джонсона и Хамфри, теперь больше не сдерживала лояльность перед партией. Что касается республиканской стороны, то Ричард Никсон как президент был в состоянии примирить правых республиканцев с программой вывода войск и неопределенным исходом, за который консерваторы вполне могли винить еще демократического президента. Таким образом, не было консервативного противовеса нараставшим студенческим протестам. Успокаивая правых, Никсон освободил протестное движение от сдерживающих элементов; центр притяжения американской политики, таким образом, сместился решительно в антивоенную сторону, хотя общественность не поменяла свои основополагающие взгляды.
