Не было никакой корректности или вежливости со стороны антивоенных лидеров; они безжалостно преследовали тех, кого они рассматривали как заслуживающего порицания виновника. Уолт Ростоу не был переназначен профессором Массачусетского технологического института; работа на самом высоком уровне в правительстве на протяжении восьми лет, несомненно, снизила его квалификацию как профессора такого величественного учебного заведения. Назначение Уильяма Банди редактором «Форин афферс» было встречено воплями протеста. Дин Раск после восьми лет беззаветной, умелой и преданной службы государственным секретарем не мог найти себе места в течение нескольких месяцев, пока его родной Университет Джорджии не назначил его на должность профессора и предоставил ему секретаря на полставки. Хьюберт Хамфри, этот мягкий, миролюбивый и приятный человек, подвергся преследованиям в такой форме, которая по-прежнему вызывает у него слезы спустя годы. Прошло десять лет, а непримиримость не стала меньше. В 1979 году 24 профессора Нью-Йоркского университета выступили с протестом по поводу назначения Макджорджа Банди на факультет под предлогом его соучастия в войне «геноцида». Треть профессуры Чикагского университета в этом же месяце протестовала против награждения Роберта Макнамары под тем же предлогом, – игнорируя подлинный геноцид, который с тех пор случился в Индокитае после победы коммунистов и который эти господа стремились предотвратить. Никогда никому не казалось, что серьезные люди могли бы преследовать, возможно, ошибочные, но благородные цели десять лет назад. Голуби оказались особенно злобными видами птиц.
На мой взгляд, самая горькая судьба была у Роберта Макнамары, который был изгнан Джонсоном с поста министра обороны в 1967 году и затем работал главой Всемирного банка. Я впервые встретился с Макнамарой в 1961 году, вскоре после того, как президент Кеннеди назначил его главой Пентагона. Он поразил меня своей живостью ума, динамизмом и самоуверенностью. Я приветствовал его усилия по подведению под нашу оборонную политику более аналитической основы. Но я полагал, что он излишне акцентировал количественные аспекты оборонного планирования; игнорируя нематериальные психологические и политические компоненты, нацеливался на то, чтобы добиваться предсказуемости, что было иллюзией и создавало ненужные сложности для наших альянсов. Его усердные молодые помощники скрывали свои моральные убеждения за кажущимся объективным методом анализа, который затушевывал тот факт, что их вопросы зачастую предопределяли ответы и что эти ответы вели к долгосрочной стагнации в нашей военной технологии.
При всех этих недостатках Макнамара внес значительный вклад как министр обороны. Его цель использования системного подхода в оборонной политике давно назрела; даже тогда, когда я не соглашался с некоторыми из его ответов, я считал, что он ставил необходимые вопросы. Но хотя он и был выдающимся министром обороны, Макнамара оказался неудачным выбором для руководства войной. Методы, в целом сослужившие ему службу в деле руководства самым неповоротливым правительственным ведомством, были менее всего применимы в улаживании конфликта, исход которого очень зависел от такого большого количества политических и психологических нематериальных аспектов. Макнамара умудрялся в одно и то же время быть слишком жестким и слишком двусмысленным, слишком узко сосредоточенным на соображениях по поводу поля боя и слишком готовым смириться с разными помехами. Но, что самое главное, Макнамара не лежал душой к своей должности. Он хотел соотнести грандиознейшую мощь нашей страны с гуманными соображениями; но у него не было внутренней готовности вести затяжную войну. Он страдал от глубокого внутреннего чувства вины за молчаливое согласие с решениями, сделавшими войну как неизбежной, так и бесконечной. Когда я вернулся из своей первой поездки во Вьетнам в 1965 году, он был самым высокопоставленным членом администрации Джонсона, который принял меня. Мне он показался измученным в результате проявившейся долговременности войны; он разрывался между своими сомнениями и долгом, между своим анализом и лояльностью к руководству. Он знал, что смог бы восстановить многие старые ценные знакомства, совершив решительный жест протеста, но считал неправильным так выступить, когда сам рассматривал себя частично ответственным, и полагал, что сможет продвигать свои убеждения гораздо эффективнее, находясь на посту, а не уйдя в отставку.
