Нет никаких сомнений в том, что широта души не входила в достоинства Никсона; он никогда не мог пересилить свои обиды и комплексы. Но точно так же никогда не получал сочувствия со стороны своих критиков по поводу задач, завещанных его предшественниками. Была какая-то самоисполняющаяся тупость в горечи, с которой обе стороны рассматривали друг друга: уверенность Никсона в заговоре либералов и мнение критиков о том, что администрация Никсона полна решимости продолжать войну ради самой войны. Обе стороны ошибались. Тем временем каждая сторона ставила в трудное положение другую, роняя свое достоинство.
Я был согласен с вьетнамской политикой президента; я сам большую часть ее спланировал. Если у меня и была какая-то критика, то она состояла в том, что он затянул с болезненным выбором, стоящим перед ним. Но я полагал, что внутренние проблемы Америки зашли намного глубже, чем борьба за политическую власть, которая велась во имя спора за условия мира для Вьетнама. Во время одного информационного брифинга в 1970 году я подчеркнул следующее:
«Если вы посмотрите на ситуацию в мире, вы должны будете прийти к выводу о том, что потрясения не вызываются, в первую очередь, или, по крайней мере, исключительно, причинами, которыми они могут объясняться. Случаются студенческие бунты в Берлине, где студенты участвуют в [университетских] правительствах, и бывают студенческие бунты в Париже, где они не участвуют в них. Бывают студенческие бунты в Оксфорде, в котором существует университетская система обучения в виде прикрепления студента к наставнику, и случаются студенческие бунты в Риме, где читаются большущие лекции. В нашей стране бунты происходят якобы из-за Вьетнама, на расовой почве и из-за трущоб, а есть бунты в Голландии, в которой нет Вьетнама, нет расовых проблем и трущоб. Другими словами, мы имеем дело с проблемой современного общества, проблемой того, как придать смысл жизни целому поколению, более молодому поколению в государствах, которые становятся все более забюрократизированными и технологически развитыми».
В силу этих причин мое отношение к протестующим отличалось от того, что было у Никсона. Он видел в них врага, которого следовало победить. Я рассматривал их как студентов и коллег, с которыми я расходился во взглядах, но чей идеализм был незаменим для нашего будущего. Я старался строить мосты с ними. Я понимал мучения нерадикальных членов протестного движения; в человеческом плане был близок к многим из них. Будучи убежденным в том, что их политические акции глубоко ошибочны, а их целеустремленная уверенность в своей правоте весьма опасна для нашего положения в мире и внутреннего спокойствия, я старался поддерживать серьезный диалог между администрацией и ее критиками. В ноябре 1969 года Никсон попросил меня прокомментировать служебную записку, направленную ему Пэтом Мойнихэном, являвшимся в то время советником президента по городским проблемам. В ней описывалась сцена на футбольном матче между Гарвардом и Принстоном, во время которого собравшиеся выпускники – стоившие, по оценкам Пэта, по крайней мере, 10 млрд долларов, – вопили в поддержку, когда был представлен оркестр Гарвардского университета, пародируя оскорбительную фразу Агню об «изнеженной кучке гарвардских бессовестных снобов, считающих себя интеллектуалами». Пэт предупреждал, что, хотя Никсон был прав, сопротивляясь попыткам осуществлять политику на улицах, ему не стоит зря выступать против молодежи – из-за их огромного влияния на своих родителей. Никсон сделал пометки на полях, которые показывали его скептическое отношение по поводу возможности победить «гарвардских типов»; более того, он был убежден в том, что его политическая и финансовая поддержка шла с Юга, Среднего Запада и Калифорнии, которые были невосприимчивы к крикам гарвардской толпы. Так или иначе, предупреждение в служебной записке Мойнихэна о «невероятной силе высмеивания» молодых людей было специально выделено президентом. Я вложил некоторые мысли в мой ответ от 15 ноября 1969 года. Они изложены в основных выдержках, приведенных здесь:
