Итак, Чили заняли свою нишу в нашей осени кризисов. Мы выиграли в Иордании и в Сьенфуэгосе, но нам предстояло выдержать брошенный нам вызов в Западном полушарии. Наши дискуссии обострили собственные возможности справляться с другими будущими кризисами. Мы выдержали все испытания, несмотря на их сложность, поскольку они происходили практически одновременно и так близко, начиная с мучительного опыта ситуации в Камбодже. Борясь с навалившимися на нас проблемами, мы могли теперь попытаться отформатировать события в свете наших собственных целей.
Внешне, казалось бы, не было ничего примечательного в первой официальной встрече за время администрации Никсона между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой. Она произошла в Варшаве в китайском посольстве 20 января 1970 года, когда наш посол в Польше Уолтер Стессел сидел за столом напротив Лэй Яна, поверенного в делах Китайской Народной Республики. Это была первая встреча за два года, но встречи на уровне послов такого рода проводились спорадически в течение 15 лет, и их главное значение, как представляется, заключалось в том, что они представляли собой самые длительные переговоры, которые не могли быть нацелены на какое-то одно важное достижение. Состоялись 134 встречи, и все они были безрезультатными. Повестка дня на 135-ю встречу была обречена на такого же рода бесплодность. Разница состояла в том, что после бюрократического кровопролития в Вашингтоне Стессел получил указание сказать нечто иное – и то же самое, как выяснилось, имел и Лэй Ян.
Главным камнем преткновения на предыдущих 134 встречах были наши отношения с Тайванем, классическая тема «Поправки-22»[226]: невозможно было представить никакого решения до тех пор, пока сохранялась американо-китайская враждебность, а враждебность никогда не закончилась бы до тех пор, пока не был бы урегулирован тайваньский вопрос. Другие вопросы, поднимавшиеся время от времени, были застарелыми проблемами, находившимися в режиме ожидания и представлявшими какое-то недоумение и недоразумение для двусторонних отношений: американские притязания на компенсацию национализированной собственности и долгов по объявленному дефолту; китайские усилия вернуть средства, вложенные в Соединенных Штатах и замороженные после 1949 года в соответствии с законом о торговле с врагом; наши усилия добиться освобождения американцев, содержащихся в тюрьмах в Китае; несколько спорадических попыток добиться доступа в Китай для американских газетчиков или изучить возможности для торговли.
Все известные темы должны были бы нудно повториться вновь и на 135-й встрече. Указания для нашей стороны готовило бюро по делам Восточной Азии и Тихого океана Государственного департамента, которое, не зная о письмах, отправленных китайцам в течение предыдущего года, не видело никаких причин в смене подхода, имевшего место на протяжении предыдущих 134 варшавских встреч, – ничем не заканчивавшихся, но также и не приводивших к какому-то фиаско или резкой конфронтации. Никсон, как и я, хотя и не был совершенно безразличен к традиционной повестке дня, увидел возможность в Варшаве передать новое и более значимое послание Китаю. Ни один из пунктов повестки не был в состоянии оказаться решаемым, а уж тем более оказаться решенным до тех пор, пока Пекин считал Соединенные Штаты своим главным иностранным противником, а Вашингтон видел в Китае источник всякого рода агрессии и революционной деятельности в Азии включая Вьетнам.
В течение 25 лет политики США рассматривали Китай как погруженное в раздумья, хаотичное, фанатичное и чужеродное царство, которое трудно понять и невозможно раскачать. Они были уверены в том, что Вьетнамская война является отражением китайского экспансионизма и что в истоках «культурной революции» лежит зацикленность в идеологической чистоте, чуждой, но нисколько не пугающей, американский темперамент. Со своей стороны, китайцы видели в масштабах наших усилий во Вьетнаме непропорциональность любым достижимым целям, а, отсюда, считали, что единственная рациональная цель этих усилий могла состоять в превращении Индокитая в плацдарм неизбежного нападения на Китай. Эти 20 лет тупика, – отражая искренние мнения, – ослепляли наших экспертов и, несомненно, их оппонентов в Китайской Народной Республике и не давали им возможности увидеть важную перемену: появление, пока еще туманно воспринимаемой общности интересов между Соединенными Штатами и Китаем. Руководители в двух странах начали, впервые в жизни целого поколения, рассматривать друг друга скорее через геополитическую, нежели идеологическую призму.
