Бюрократическая схватка была урегулирована компромиссом сугубо традиционным бюрократическим способом: я уступил Госдепу по всем его любимым вопросам – ссылки на Тайвань, контроль над вооружениями, претензии/авуары, военнопленные и т. п. – в ответ на темы, которые считал существенными. Указания Стесселу в их конечном варианте были по-прежнему фактически ничего не говорящими, но, узнав о китайцах побольше, я пришел к пониманию, что недосказанность, каковы бы ни были ее мотивы, почти всегда впечатляла их. Китайцы, которые манипулировали иностранцами в течение трех сотен лет – и не без успеха, – склонны рассматривать настойчивое повторение отражением этакой утонченности.
Как оказалось, китайцы размышляли примерно в таком же русле, что и мы. На встрече 20 января Стессел зачитал заявление, повторявшее, что Соединенные Штаты не стремятся «вступить в кондоминиум с Советским Союзом, направленный против Китая». Он добавил одно предложение, деловая сухость которого затмила все бюрократическое славословие сказанного ранее: Соединенные Штаты «были бы готовы рассмотреть направление представителя в Пекин для прямых обсуждений с вашими официальными лицами или принять представителя вашего правительства в Вашингтоне для более детального изучения любой из тем, которые я упомянул в своих высказываниях сегодня, или других дел, о которых мы могли бы договориться».
Лэй Ян, китайский поверенный в делах, разумеется, не ответил на это поразительное отступление, но зачитал заявление, примечательное своим примирительным тоном в плане в целом обычной риторики по поводу Тайваня и двумя многозначительными предложениями, упрятанными среди знакомого многословия:
«Мы желаем рассмотреть и обсудить любые идеи и предложения, которые правительство США может выдвинуть в соответствии с пятью принципами мирного сосуществования, таким образом, реально помогающие уменьшить напряженность между Китаем и США. Эти переговоры могут либо по-прежнему проводиться на уровне послов, либо могут проходить на более высоком уровне или по другим каналам, приемлемым для обеих сторон».
Две официальные речи, подготовленные в столицах на расстоянии почти в 20 тысяч километров друг от друга, выдали фактически одно и то же предложение. Но характер варшавских встреч означал, что мы должны ждать месяц, прежде чем увидим, может ли эта идея быть продвинута на следующей встрече.
Меня вдохновило прочтенное сообщение в конце января о беседе между китайским премьером Чжоу Эньлаем и пакистанским послом в Пекине. Посол отметил, что, по его мнению, Чжоу Эньлай был, в первую очередь, озабочен Советским Союзом, во‑вторых, возрождением японского милитаризма. Что же касается Соединенных Штатов, то Чжоу со всей очевидностью рассматривал их как меньшую угрозу. Как представлялось, он был вполне готов к переговорам на высоком уровне с Соединенными Штатами, если бы мы проявили инициативу. Фактически, согласно этому сообщению, Чжоу Эньлай удивлялся явной нашей неготовностью «сделать такой же шаг, какой сделал Косыгин», – другими словами, направить высокопоставленное лицо в Пекин.
На всем протяжении Советы были страшно грубо-прямолинейными. На следующий день после варшавской встречи Добрынин появился в моем кабинете, стремясь получить информацию, совершенно не смущенный тем фактом, что сама Москва никогда не удостаивала нас такой любезности ни по одному вопросу. Когда я ушел от ответа на его вопрос, он сказал, что надеется на то, что мы не подумываем над тем, чтобы «использовать» Китай в качестве военной угрозы. Предположение выглядело настолько нелепо абсурдным, когда речь шла всего лишь о подготовленных выступлениях каждым послом, что я просто рассмеялся в ответ. Но другие сотрудники советского посольства делали аналогичные запросы на разных уровнях; несомненно, Пекин был «болезненной» точкой.
Пока мы ожидали варшавской встречи номер 136, мы удвоили наши усилия в поисках менее сдерживающих каналов. Одним из наказаний за 20 лет изоляции было то, что мы не имели ни малейшего представления, как нам подойти к китайским лидерам. Генри Кэбот Лодж представил меня одному своему другу, поверенному в делах западноевропейской страны в Пекине, который утверждал, что имеет доступ к китайскому руководству. С одобрения Никсона я послал этому дипломату сообщение, в котором указал на трудности проведения серьезных переговоров в Варшаве и предложил другой канал через нашего военного атташе в Париже, генерала Вернона Уолтерса (который показал себя таким искусным в деле организации моих секретных встреч с Ле Дык Тхо). Друг Лоджа взялся за поручение и затем каждые несколько недель после этого честно докладывал, что у него не было возможности передать его по адресу. В конце концов 10 месяцев спустя, 1 декабря 1970 года, он проинформировал нас, что должен вот-вот выполнить поручение, – я не представляю, что позволило ему так уверенно сообщать об этом, – но к тому времени мы уже установили альтернативный канал.
