Движимый несомненным чувством угрозы советского наращивания сил на общей границе длиной в шесть с половиной тысяч километров, Китай хотел уменьшить количество своих противников и обрести новый противовес советскому давлению. Страдающая от травм, вызванных Вьетнамом, однако полная решимости формировать новую эру международных отношений, администрация Никсона была убеждена в том, что контакт с этой четвертой частью человечества мог бы открыть новые перспективы для нашей дипломатии. Обе стороны должны были действовать осмотрительно, нащупывая пути навстречу друг другу при помощи многозначительных, но сдержанных посланий и жестов, которые можно дезавуировать в случае отказа другой стороны. Совершенно не удивительно, что тонкие изменения, при помощи которых китайцы сигнализировали о своей готовности сменить курс, были сразу не замечены нашими специалистами. Проблема была запутана действиями из благих намерений, но довольно грубоватых по форме со стороны групп «китайской дружбы» в Америке.
Слишком многие из них основывали свои взгляды на абстрактных понятиях личной «доброй воли» или даже исторической вины, которые политикам было трудно примирить с реалиями американского национального интереса – или нового Китая. Китайцам была нужна не просто ничем не подкрепленная пустая благожелательность или даже не практические шаги, которые составляли суть предыдущего диалога, такие, как признание, членство в ООН, претензии, обмены. Они хотели стратегических заверений, часть которых снимала бы кошмар враждебного окружения. Именно это новая администрация и была готова обеспечить, а отсутствие у нее сентиментальности, за что ее так сильно осуждали, было позитивным качеством, поскольку совпадало с практическими потребностями Китая. Но нам нужно было преодолеть предубеждения двух десятилетий, парализующую хватку экспертов, распространяющуюся на различные установки, а также аномальное соперничество внутри самой администрации. Я считал, что мы не сможем ничего этого проделать до тех пор, пока не откажемся от происходящего в Варшаве загибающегося стандартного ритуала и особенно до тех пор, пока мы не установим переговоры на высоком уровне между специальными эмиссарами в одной из столиц, возможно, в Пекине.
Американские послы в Варшаве обычно не выбирались за их знание китайских дел. В силу этого для каждой встречи присылали сотрудника среднего уровня с текстом заявления, который с большим трудом проходил все согласования внутрибюрократического порядка и получал добро от дружественных стран. Наш посол зачитывал тогда это заявление; получал ответ, несомненно, выработанный по аналогичной схеме. Послам позволялось задать лишь несколько разъясняющих что-либо вопросов. На следующей встрече они зачитывали ответ, обстоятельно подготовленный заново в соответствующих столицах. На все это требовалось время, и это ни к чему не приводило. В преобладающей атмосфере недоверия ни одна из сторон не могла быть уверена в том, какая польза будет от искреннего высказывания реальных целей и взглядов. А недоверие не могло испариться без обсуждений, которые ничто бы не сдерживало. Я считал весьма важным перевести диалог на уровень, на котором участники переговоров могли бы включиться в разговор, предусматривающий какой-то компромисс, и были бы достаточно осведомлены о мышлении своих руководителей, чтобы сметь уловить стратегию, лежащую в основе их политики. Я хотел использовать встречу 20 января для демонстрации нашей готовности направить эмиссара в Пекин, и предложил президенту, что неважно, что будет сказано еще, если будут включены наши основные темы: что мы хотим начать по-новому; мы не станем участвовать в советско-американском кондоминиуме; мы стали бы вести дела не на основе идеологии, а на основе оценки взаимных интересов.
Ничто из этого не было приемлемо для тех, кто творил китайскую политику того времени. Каждая из этих тем неистово отвергалась, когда настал час готовить заявление для посла Стессела, которое он должен был зачитать 20 января. Специалисты по Азии не разделяли наши надежды на новый старт (частично по той причине, что не знали о происходившем по секретным каналам). Советские эксперты чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что Советский Союз будет противодействовать одному только факту ведения переговоров, а уж тем более из-за включения заверений относительно неприятия кондоминиума. Прогресс был обозначен в вопросе об отказе от применения силы в Тайваньском проливе, об участии в переговорах по контролю над вооружением или заверениях о мирном поведении в Азии, – ни один из которых Пекин даже не стал бы рассматривать, за исключением ситуации в более широком контексте. Что касается направления нашего эмиссара в Пекин, то одно только упоминание об этом вызывало паническую дрожь у наших чиновников, поскольку проведение таких переговоров, вероятнее всего, должно было быть за Белым домом и взято из рук Государственного департамента.
