Годы в Белом доме. Том 1 полностью

Я немедленно ответил Хилали, что мы не можем контролировать различные гипотезы прессы, но Белый дом тщательно будет избегать каких бы то ни было комментариев, которые поставили бы под сомнение мотивы или мощь Китая. Я вновь предложил открыть канал, который больше бы подходил для конфиденциальных обменов, чем варшавские переговоры. Дорога в Пекин была открыта, если мы были готовы пройти по ней умело и со всей деликатностью.

Но накопившуюся за два десятилетия подозрительность было не так уж легко преодолеть. Теперь, когда мы оказались лицом к лицу с принятием китайцами нашего предложения, вновь выплыла на поверхность вся скрытая тревожность в нашем правительстве. На следующей варшавской встрече мы не смогли обойти вопрос, просто заполнив повестку дня любимым проектом каждого; даже самая искусная выработка указаний Стесселу не могла обойти без внимания главную реальность, суть которой состояла в том, что теперь нам надо было отвечать на китайское приглашение прибыть в Пекин.

Восточноазиатское бюро Госдепа считало, что поездка в Пекин без достижения предварительного прогресса по двусторонним проблемам, обсуждавшимся в течение 15 лет, означало бы уступку китайцам, и была чревато риском непонимания со стороны союзников, не говоря уже о враждебности со стороны Москвы. Бюро хотело, чтобы китайцы признали за нами наши главные азиатские озабоченности как входную плату за переговоры на высоком уровне. Я же придерживался того мнения, что двусторонние вопросы носили периферийный характер по сравнению с императивами, которые сейчас руководствовались китайцы. Только чрезвычайная озабоченность советскими целями могла бы объяснить китайское желание сесть за стол переговоров со страной, которую до сего времени называли не иначе как заклятый враг. Если я был прав, то китайцы на самом деле хотели обсудить глобальный баланс сил. Меня совершенно не волновала озабоченность Госдепа тем, что китайцы могли бы втянуть нас в затяжные унизительные переговоры в Пекине; они никак не могли хотеть унизить нас; приглашение в Пекин имело смысл только в том случае, если китайцы стремились сократить количество врагов. Само только открытие переговоров внесло бы революционные изменения в международные отношения демонстрацией того, что у нас появились возможности, которые прежде считались недоступными, и что мы были в состоянии выдвигать смелые инициативы, даже будучи под прессом войны во Вьетнаме.

Мнение Государственного департамента было обобщено в памятной записке Роджерса на имя президента от 10 марта, в которой предлагалась дата 19 марта для следующей варшавской встречи на уровне послов. Если мы давали президенту двое суток на размышления, то памятная записка была составлена по времени с прицелом на отсрочку проведения встречи. Китайцы не смогли бы приготовиться к встрече за такой короткий срок. А предложенная повестка дня делала маловероятным результативный исход встречи: соглашение в принципе о мирном урегулировании тайваньской проблемы, а также расширение торговли и взаимных контактов, некоторые односторонние жесты доброй воли с китайской стороны, такие, как освобождение американцев или расширение районов, открытых для поездок. Только после того как китайцы уступили бы по этим пунктам, что, как с оптимизмом рассчитывал Роджерс, займет «несколько» дополнительных варшавских встреч, можно будет без проблем обсуждать даже модальность миссии в Пекин на высоком уровне.

17 марта у меня был длительный официальный завтрак в ситуационной комнате с Маршаллом Грином, помощником Государственного секретаря по делам Восточной Азии и Тихого океана, во время которого он вновь настаивал на необходимости предварительного подтверждения китайской готовности удовлетворить наши озабоченности по двусторонним делам. После этого он написал мне личную записку, в которой суммировал свои страхи: