Годы в Белом доме. Том 1 полностью

Сдерживая нашу возбужденность, мы говорили о значимости этого события. Никсон полагал, что наша твердость по Вьетнаму пробила нам путь в стратегическом плане, хотя то там, то здесь возникали короткие задержки. Только Америка, занимающая сильные позиции в Азии, могла серьезно восприниматься китайцами. Я сказал президенту, что течение стало меняться, мы начинали видеть очертания нового международного порядка. Мы фактически связали различные звенья нашей политики, как мы намеревались это сделать: «Мы сделали это сейчас, нам удалось все скрепить воедино». То же самое случилось и в Европе, Берлин, переговоры по ОСВ, и на Ближнем Востоке. Никсон поднял один вопрос: огорчат ли китайцев предстоящие объявления относительно переговоров по ОСВ (договоренность от 20 мая рассмотреть ограничения наступательных и оборонительных вооружений одновременно). Я сомневался в этом. Они играли в игру по-крупному. Никсон спросил, не навредит ли объявление о советской встрече на высшем уровне в сентябре, – что мы по-прежнему рассматривали как вполне возможное, – нашей китайской инициативе. Я не считал, что советские руководители будут действовать с такой быстротой; они все еще ждали вьетнамских протестов в нашей стране, чтобы те ослабили нас еще больше. Они еще не отказались от попыток заставить нас пойти на дальнейшие уступки в качестве платы за согласие на встречу на высшем уровне. Чжоу Эньлай, как мне представлялось, сделал «более сложный анализ». Но если бы, как оказалось, я ошибался, мы просто оказались бы перед лицом выбора приоритета двух встреч на высшем уровне, а это уж слишком. Были нищими, а стали королями – роскошь, которой у нас не было два года.

Работа на высоком посту часто приводит к массе проблем, к разочарованиям, мелкому расчету. Вместо резких взлетов в представлении общественности это обычно означает накопление кажущегося бесконечным давления и напряженности, явный выход из которых оказывается всего лишь проходом к новому набору проблем. Характер руководителей испытывается на прочность их готовностью упорно добиваться своего перед лицом неопределенности и создавать задел на будущее, которое они не смогут ни продемонстрировать, ни полностью разгадать. Но время от времени нескольким счастливцам удается поучаствовать в событии, которое, как они знают, все изменит. Я в тот вечер отправился домой несколько позже обычного и сидел в раздумьях один в своем кабинете. На протяжении двух лет моим кошмаром было то, что Вьетнам истощит уверенность нашей страны в своих силах и лишит ее важной способности оберегать свободные страны и отстаивать все надежды на прогресс. Пока послевоенный мир рассыпался на части, а наш созидательный вклад был как никогда незаменим, мы оказались в опасности уничтожения нашего национального естества в острой борьбе за один из уголков в Юго-Восточной Азии. Что бы ни случилось в Индокитае, нам все равно необходимо было начать новую эру международных отношений – недостижимая цель без национальной преданности и национального консенсуса. Послание из Пекина сказало нам больше всего о том, что, несмотря на Индокитай, у нас был шанс поднять самооценку американского народа к будущему возможностей. На этот раз имелась перспектива того, что американцы наконец-то смогут начать объединяться вокруг представления о более конструктивном и мирном мире, и у них будет надежда, полученная путем демонстрации того, что даже в несчастье Америка по-прежнему обладала внутренними силами для великих свершений. Впервые за последние два года я пережил, помимо общего состояния волнения, момент эйфории и внутреннего мира.

Мы с Никсоном снова встретились на следующее утро в Овальном кабинете. Никсон попросил меня зачитать китайскую записку Холдеману и объяснить ее значение. Причина не в том, что Никсон сам ее не понял; скорее, было похоже, что ему хотелось посмаковать и пережить момент завершения большого дела, слыша его описание для старого коллеги из времен одинокого изгнания. Это было своего рода оправданием, подтверждением того, что одиночество и муки тех лет были не напрасными.