Было еще одно ничем не завершившееся обсуждение возможного спецпосланника, на этот раз в присутствии Холдемана. Никсон по-прежнему был озабочен тем, что китайцы могли использовать ту же тактику, что и Ханой, и начать оказывать давление на нас, приглашая другие американские политические фигуры в противовес нам (опасения, которые он так никогда и не преодолел). Я выразил сомнения по этому поводу. Стратегические требования Пекина не совпадали с ханойскими. Он никогда не захочет представить открытие Китая как добытое путем вымогательства; а медленно действующая администрация не сможет удовлетворить потребность Китая в гарантиях в чрезвычайной ситуации. Вашингтон втягивается в игру в качестве противовеса советскому давлению, и, с китайской точки зрения, желательно, чтобы этот вес был достаточно тяжелым и добровольным. Никсон, тем не менее, просил меня помешать любым попыткам действий Пекина с его политическими оппонентами. Мне было легко выразить свое согласие, но намного труднее было знать, что с этим делать.
Позже в то утро Никсон сказал мне, что он решил остановиться на мне в роли эмиссара; мне следовало начать подготовку немедленно. Его мотивация была сложной, как всегда бывает в случае с политическими лидерами. Только романтики со стороны считают, что люди, которым удалось победить в трудной борьбе за власть, принимают решения исключительно на основе аналитических идей. Главная мотивация Никсона, несомненно, состояла в том, что я понимаю лучше всего нашу политику и что, будучи хорошо знакомым со своим сложным шефом, я смогу организовать такой вид поездки в Пекин для него, в которой ему будет очень и очень удобно. Он мог просить меня без какой-то неловкости с его стороны поднять требования по связи с общественностью для своих постоянно чего-то добивающихся помощников из числа передовой группы. Еще одним фактором был, несомненно, тот, что из всех потенциальных эмиссаров я более всего был под его личным контролем. Я входил в аппарат Белого дома, у меня не было средств афиширования моей деятельности, кроме как через пресс-отдел Белого дома, поэтому мой успех будет успехом президента. Я, по большому счету, был неизвестен широкой публике, за два с половиной года работы я ни разу не давал пресс-конференций для записи.
В тот момент я не могу сказать, что был сильно удивлен. Я, скорее, почувствовал сильное облегчение в связи с тем, что после длительной работы над проектом смогу довести дело до желанной цели. Что касается Никсона, то какими бы сложными ни были его мотивации, ему надо отдать должное за смелость в деле революционизирования нашей послевоенной внешней политики, несмотря на глубокий шок, который испытают многие из его традиционных сторонников. Поддержанный только своим советником по национальной безопасности, не имея оправдания, представляемого нормальными процессами прохождения через бюрократическое чистилище, он дал добро на поездку, которая, в случае ее провала, неизбежно привела бы к политической катастрофе для него и международной катастрофе для страны. Тот факт, что шансы были все на нашей стороне, ничего не значил для одиночества при выборе, когда он принимался. То, что Никсон был, как правило, доверчивым, не меняет того факта, что необходимо быть решительным человеком, чтобы пройти по краю обрыва только с одним единомышленником.
После того как нас продержали в ожидании четыре месяца, мы не хотели давать официальный ответ сразу же, чтобы не выглядеть слишком уж жаждущими. Но решение необходимо было быстро перевести в оперативные сроки, особенно с учетом того, что мы оба, и Никсон, и я, собирались в отпуск – он в Сан-Клементе, я – в Палм-Спрингс.
Я пригласил к себе Ага Хилали 28 апреля, чтобы дать ему промежуточный ответ. Наши письма китайцам вначале были составлены мною от руки после обсуждения с президентом. Потом они проходили, как правило, через несколько дополнительных разработчиков, чтобы получить мнение Ала Хэйга и Уинстона Лорда и мои собственные переосмысления. Затем все это перепечатывалось и вновь показывалось Никсону; мои записи показывают, что он одобрил письма без внесения изменений.
