Это было отражением теологической природы наших дебатов по Китаю, которые многие эксперты продолжали рассматривать как «решение» проблемы ООН сугубо с богослужебной точки зрения как абсолютную предпосылку любого улучшения наших отношений с Пекином – мнение, которое никогда не упоминалось ни в одном китайском сообщении ни по какому каналу. И действительно, никакие китайские сообщения даже не поднимали вопрос о членстве в ООН. Будучи не в состоянии заполучить выбор президента, Государственный департамент просто открыто выдвинул свою теоретическую позицию для того, чтобы получить преимущества в политических дебатах. 28 апреля представитель департамента объявил в качестве нашей позиции, что суверенитет над Тайванем и Пескадорскими островами[244] является «нерешенным вопросом, который подлежит будущему международному урегулированию», то есть то, что обе стороны китайского спора отвергали, поскольку и та, и другая считали эти территории частью суверенного государства Китай. Цель такого заявления заключалась в том, чтобы дать нам возможность заложить юридическую основу для принятия Пекина в ООН с сохранением места в Генеральной Ассамблее за Тайбэем. И дальше продолжая осложнять дела, Госсекретарь Роджерс, находясь 29 апреля в Лондоне на министерской встрече стран – членов СЕАТО, показался на телевидении и объявил, что приглашение Мао Цзэдуна Никсону, как было сообщено в журнале «Лайф» Эдгаром Сноу, «сделано совершенно случайно». Он не считал, что это «серьезное приглашение». Он продолжил говорить о том, что внешняя политика Китая носит «экспансионистский» характер во многих отношениях. Политика Китая страдает паранойей в отношении остального мира, И если наши усилия по улучшению отношений с СССР и Китаем содействовали вражде между ними, то это «дивиденд», – хотя, как он добавил, отнюдь, не наша цель. Роджер вдобавок сказал, что никсоновская поездка в Китай, согласно линии, которую активно ведет его восточноазиатское бюро все это время, вполне возможна «когда-нибудь в конце пути», но только при условии, если Китай решит присоединиться к международному сообществу каким-то не уточненным образом и станет следовать «правилам международного права».
Тот факт, что Роджерс не знал о наших обменах, в какой-то мере оправдывал всю эту сумятицу; но влияние его высказываний от этого не уменьшалось. Эти высказывания нас с Никсоном просто поразили. Мы были озабочены тем, что Пекин мог бы истолковать заявление Роджерса как наш ответ на его послание или сделать вывод о том, что мы полагали, что Китай поддается давлению, несмотря на его предупреждения несколькими месяцами ранее не рассматривать его готовность сотрудничать с нами как признак и проявление слабости. Такое заявление редко делается странами, которые на самом деле ощущают себя сильными. Китайцы были явно обеспокоены тем, что мы могли бы расширить свои требования; в таком случае, как мы опасались, они могли бы снова погрузиться в изоляцию или вернуться к очередному приступу воинственной риторики, чтобы продемонстрировать свою невосприимчивость к давлению. Нам необходимо было направить заверения, но представлялось глупым перегружать пакистанский канал, помимо того факта, что было не так-то легко сформулировать дезавуирование заявления Государственного секретаря, которое не принесло бы больше вреда, чем пользы. Никсон сделал все от него зависящее, чтобы восстановить хоть какие-то перспективы, на своей пресс-конференции 29 апреля. Он дал ясно понять, что никакого решения не было принято относительно нашего подхода в вопросе о членстве в ООН; перечислил разные предложения, представленные на его усмотрение, начиная с решения в формулировке «двух Китаев» до одностороннего представительства. Дальше этого он не мог пойти, не отмежевавшись публично со своим Государственным секретарем. Он включил примирительную ссылку относительно возможного визита в Китай, возможно, более значимую в Пекине, чем в Вашингтоне: «Я надеюсь и фактически предполагаю посетить с визитом континентальный Китай когда-нибудь в любом качестве – я не знаю, в каком именно качестве». Это было умелое представление.
