Месяц за месяцем картина нашей внешней политики складывалась из отдельных частей в единое целое. Североатлантические отношения, открытие Китаю, вытекающее из этого улучшение в подходе Москвы к серьезным переговорам. Но у нас был один кошмар, который мог разрушить все наши достижения: война во Вьетнаме. Мы не могли ее закончить на условиях, приемлемых для Ханоя, не подвергая опасности все остальное, что мы делали за границей. Мы не могли продолжать ее до решающего военного результата, не подвергая риску целостность в нашей стране. Поэтому мы дрейфовали между противоречивыми потребностями: давали надежду нашим гражданам на то, что наступит финал, но представляли достаточный риск для Ханоя, чтобы добиться урегулирования, соразмерного с нашими международными обязательствами и нашей национальной честью.
К лету 1970 года участники венских дебатов были на время избавлены от травмы Камбоджи. Администрация достигла своих целей уменьшения возможностей Ханоя вести наступательные операции. Но она сделала так за счет психологического истощения; страх очередного раунда демонстраций стал составной частью всякого рода размышлений относительно Вьетнама в правительстве в то лето – даже у Никсона, который делал вид, что это его не трогает. Итак, усталость обеспечила передышку, которую не мог предоставить консенсус. А кризисы вдоль Суэцкого канала, в Сьенфуэгосе, Иордании и Чили захватили какую-то часть внимания правительства и сконцентрировали внимание общественности на других частях мира.
Нам, к счастью, повезло в одном. Я предложил, а Никсон с энтузиазмом согласился с назначением Дэвида Брюса послом на переговоры в Париж. Брюс сразу же принял это предложение. Летом 1970 года, когда одержимость Вьетнамом вновь охватила всех нас, Брюс оказывал стабилизирующее воздействие. Он попросил два месяца на изучение вопроса перед тем, как выдвигать предложения. Он не хотел создать впечатление того, что получил новые указания. Ханой пошел бы на урегулирование только в том случае, если поверил бы в то, что ему не удастся выбить новые уступки, просто стоя на своем.
Эффект был успокоительным, поскольку после сумятицы вокруг Камбоджи настроение Никсона менялось с дикой скоростью. Никсон говорил в решительных тонах 4 июля, когда встречался в Сан-Клементе с Брюсом и Филом Хабибом, членом его команды на парижских переговорах. Никсон сохранил бы имеющийся курс, независимо от всяческих политических рисков. Он не считал, что деэскалация или односторонний уход подействует на северных вьетнамцев; каждый раз, когда мы выводили войска, Ханой становился все более неуправляемым. Если переговоры провалятся, он отбросит всякую сдержанность и вернется к массированным бомбардировкам. Однако неделю спустя, 11 июля, Никсон в раздражении говорил мне в приватной обстановке, что эта война подрывает его внутреннюю поддержку и поэтому ее следовало завершить до 1972 года. Если кто-либо из его вероятных противников будет избран президентом, мировое положение Америки будет подорвано. Его решение состояло в том, чтобы сочетать тотальную бомбардировку с полным выводом войск. Но уже к 22 июля за завтраком в Белом доме с Брюсом, Эллсуортом Банкером и со мной у него уже были более оптимистичные оценки нашей способности выстоять:
«Я полностью убежден, что то, как мы завершим эту войну, будет определять будущее США в мире. Мы сможем сохранить американские позиции в Европе и Азии, если все будет хорошо. Американский народ разделился почти поровну. Бюрократический аппарат против меня, но я буду стойко стоять до конца, если останусь единственным человеком в стране, который будет это делать. Мы, так или иначе, покончим с нашим участием. …Я вступил в эту должность без поддержки всего народа, который выступает против меня сегодня, и я могу быть переизбран без их поддержки».
