Интересное исследование патологии военных кампаний состояло бы в определении того, в какой момент цель становится своего рода идефиксом. Москва для Наполеона, Верден и Сталинград для немцев, Галлиполи для англичан в какой-то момент стали магнитами, притягивавшими все возраставшие ресурсы еще долго после того, как первоначальная причина кампании давно исчезла. То же самое было в более мелком масштабе и с Чепоном. 24 февраля я задал три вопроса офицеру, проводившему брифинг для меня: 1) Зачем мы направляемся к Чепону, где нас поджидает противник, когда дороги могут быть перерезаны с таким же успехом дальше южнее? 2) Почему мы не обходим Чепон к западу и не перерезаем дорогу № 23 (идет параллельно тайской границе) при помощи десанта на вертолете? 3) Если мы полны решимости взять Чепон, почему не задействовано больше резервов? Ответы просто повторяли план изначальной операции; они говорили мне, что делают, но не говорили, зачем.
К концу февраля Северный Вьетнам переместил более 40 тысяч войск к району сражения, что было намного больше того, что, как нам говорили, возможно[51]. Войска Сайгона в силу территориального базирования дивизий оставались статичными. На заседании ВГСД 23 февраля я указал на эти риски и попросил генерала ВВС Джона У. Фогта, представлявшего ОКНШ, дать обоснование продолжающейся лобовой атаки на Чепон. Он ответил: «Логическое обоснование отсутствует в докладе». Стало страшно трудно объяснять нашу политику, когда факты были очень тяжелы для понимания, и я начал подозревать, что даже в Пентагоне не имеют представления о том, что же происходит на самом деле.
1 марта я по закрытым каналам направил телеграмму Банкеру с выражением озабоченности:
