В течение камбоджийской операции 1970 года я познакомился с молодым пацифистом, который дал обещание голодать до тех пор, пока операция не будет отменена или он смог бы изложить свое дело президенту. Брайан Макдоннелл и один из его друзей сидели в парке Лафайет напротив Белого дома через Пенсильвания-авеню целый час ежедневно, чтобы подчеркнуть свою готовность пойти на жертвы для того, чтобы покончить с войной. В начале июня 1970 года по предложению общего друга я зашел к Макдоннеллу, без разрешения Белого дома, в его простое жилище в Джорджтауне, где он располагался. Я был тронут его искренностью, хотя и не был согласен с его выводами. Я сказал ему, что он приносит себя в жертву во имя цели, которая уже была достигнута. Решение покинуть Камбоджу было уже принято; я заверил его, что мы его выполним. И, кроме того, он вряд ли может рассчитывать на встречу с президентом путем морального шантажа; если он покончит со своей голодовкой, я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы организовать встречу с президентом. Он прекратил свою голодовку. Мы придерживались срока окончательного ухода, но я так и не смог убедить Никсона принять его.
Я часто встречался с Брайаном после этого, обычно в моем кабинете, всегда без огласки. Он часто приводил с собой свою необыкновенную жену Алису, молодую чернокожую женщину, занимавшуюся общественной работой в гетто в Филадельфии. Несколько месяцев спустя она была зверски убита в гетто. Какая жестокая судьба, причинившая такой ужас двум добрым людям, которые страстно ненавидели насилие! Я ходил на ее похороны.
В начале 1971 года Брайану пришла в голову одна из его дико романтических идей, подтверждавшая его ирландское происхождение. Он предложил, чтобы я встретился с группой его друзей, которые, по его словам, были бы рады обсудить со мной войну и проблемы нашего общества. Я пригласил их в Белый дом. Этими тремя друзьями были одна монахиня и два католика-мирянина, которые без предъявления обвинения проходили по делу о якобы заговоре с целью похитить меня. Когда пресса позже узнала о встрече через одного из друзей Макдоннелла, мне сделали выговор секретная служба и генеральный прокурор, потребовавшие дать объяснение.
Я встретился с Брайаном и его друзьями в субботу утром в марте 1971 года в ситуационной комнате Белого дома, и мы бились над устройством хотя бы временного моста для преодоления взаимного непонимания, расколовшего наше общество. Они спокойно выразили свое глубокое и страстное неприятие войны; но у них не было ни малейшего представления, как ее прекратить. Для меня проблема, с другой стороны, состояла в том, чтобы превратить зарождающиеся идеи – как бы глубоко они ни были запрятаны – в конкретную политику. Шел извечно неубедительный диалог между государственными деятелями и пророками, между теми, кто действует во времени и посредством поэтапного продвижения, и теми, кто озабочен истиной и вечным.
Мне было довольно легко начать уважать этих идейных и последовательных пацифистов, ненавидящих всякое убийство, чем тех, чья мораль была избирательной, кто осуждал американские военные действия, но не северных вьетнамцев или индийцев, или советских. Макдоннелл утверждал, что, продолжая войну во Вьетнаме, мы разрушались морально; мы уничтожали возможность какого-либо излечения внутри нашего общества. Мы работали на идею о том, что человеческая жизнь была дешевой и ничего не значила, что все решает только власть. Я считал, что истинным было как раз противоположное. Мы не могли установить нашу моральную позицию, жертвуя друзьями, тем самым расшатывая веру тех, кто от нас зависел. По моему мнению, наше общество страдало от одной болезни, которая вышла за рамки Вьетнама. Чувство самобичевания было широко распространено, и личное горе стало носить почти литургический характер. В конце встречи я попытался отразить незавершенность, разочарование и мучительный характер диалога: «Кто-то, и я не знаю, кто именно, должен построить мост между теми, кто
С глубоким чувством надвигающейся опасности, но также и с молитвенным чувством долгосрочного национального интереса правительство Соединенных Штатов пришло к выводу о том, что безопасность свободных народов во всем мире окажется под угрозой от сугубо самовлюбленного акта отречения. Мы просто не могли послать десятки миллионов в Юго-Восточной Азии под коммунистическое правление, которое, как мы знали, будет репрессивным и жестоким. Мы пойдем на урегулирование на минимальных условиях. Но мы не обесчестим свою страну, присоединившись к нашему врагу против наших друзей. И если мы не примем условия Ханоя, существуют только две возможности: либо мы договоримся о компромиссе, совместимом с нашими ценностями, либо произойдет очередное военное испытание в 1972 году.
