Не было иной цели, к которой я бы так страстно стремился, как к восстановлению единства и сплочения в моей приемной стране, прекратив ее агонию во Вьетнаме путем переговоров. Никсон молча соглашался, хотя и довольно неохотно; как я уже объяснял, он всегда был настроен более скептически, чем я, считал, что любые переговоры завершатся успехом только тогда, когда будет военное столкновение. Он оказался прав. После Лаоса мы, во-первых, оценили военные перспективы в 1972 году и, во-вторых, рассмотрели, как мы могли бы разнообразить условия переговоров для того, чтобы поощрить гибкость со стороны Ханоя.
Военные выводы сотрудников моего аппарата системного анализа под руководством Уэйна Смита оказались удивительно прозорливыми. Они посчитали, что лаосское вторжение дало нам в запас один год. Они предсказали, что в результате камбоджийской и лаосской операций северные вьетнамцы сохранят потенциал для крупного наступления только в северной части Южного Вьетнама после пересечения демилитаризованной зоны в первом военном округе и в меньшей степени в Центральном нагорье второго военного округа. В результате камбоджийского вторжения наступательные операции Ханоя в третьем военном округе были бы лишены партизанской поддержки; атаки обычных войск не могли проводиться там в течение длительного периода. Не было вообще никакой угрозы четвертому военному округу из-за наступления основных сил. В результате того, что лаосская операция разрушила систему материально-технического снабжения Ханоя, вряд ли было возможно какое-либо наступление до второй половины сухого сезона, вероятно, не ранее начала марта 1972 года. (Оценки не совпали всего на три недели; наступление фактически началось в конце марта.) Вопрос был в том, сделал ли Ханой аналогичные прогнозы и, если так, станет ли он делать ставку на исход наступления 1972 года или попытается пойти на серьезные переговоры в 1971 году.
Держа эти вопросы в уме, я отправился обратно в Париж на очередной раунд секретных переговоров. Во время проведения лаосских операций переговоры неизбежно притормозились. В середине апреля 1971 года Суан Тхюи на пленарном заседании потребовал от Соединенных Штатов определить дату вывода войск; в ответ Ханой дал бы гарантии безопасности нашего отступления и «обсудил» бы вопрос о военнопленных. Мы не стали обсуждать эти планы на пленарных заседаниях, потому что о них слышали год назад и потому что сепаратное прекращение огня между США и Ханоем было немыслимо. Ханойская концепция окончательного срока не претерпела изменений; как только фиксированная дата будет принята, часы начнут отсчет с того времени, независимо от того, что еще может произойти. Мы также знали, что, если у Ханоя есть что-то новенькое и значительное, то он припасет это для моей следующей секретной встречи. 24 апреля генерал Уолтерс связался с северными вьетнамцами в Париже, предложив 16 мая как дату для возобновления дискуссий «на основе новых подходов». С характерной для него душевной щедростью Ханой ждал с ответом до 14 мая. Не трудно было представить, что сказали бы наши критики, если бы роли поменялись и мы заставили бы Ханой ждать три недели, чтобы дать ответ. Ханой принял предложение, но вместо 16 предложил 30 мая. Мы вышли со встречным предложением 31 мая, частично из нежелания принять дату Ханоя, но также по техническим причинам и из соображений безопасности. (Это был последний день длинной недели; мое отсутствие в силу этого будет не замечено.)
Перед встречей я вручил Никсону новую мирную программу из семи пунктов, которую предложил для предстоящих переговоров. Хотя Никсон в основном оставался скептически настроенным и опасался того, что Ханой будет водить нас за нос, он дал добро выложить на стол переговоров как «окончательное предложение». Фактически же это был самый всеобъемлющий план, который мы когда-либо предлагали, он был выработан мной, Лордом и Смайсером, представлявшим мой аппарат, прошел через Банкера и был одобрен Нгуен Ван Тхиеу. В нем была сделана попытка скоррелировать наши переговорные предложения с нашими действиями.
