Суан Тхюи отстаивал политические условия Ханоя: смену Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки, Чан Тхиен Кхиеу и других «воинственно настроенных руководителей». Он даже попытался помогать в этих усилиях, используя жизненный опыт фальсифицированных выборов, указывал, что немедленные южновьетнамские президентские выборы дали бы нам огромную возможность избавиться от наших союзников «естественным» путем.
Несмотря даже на то, что я яростно отказывался обсуждать его политизированные предложения, он со всей очевидностью был склонен поддерживать обсуждение нашего нового военного предложения на плаву, что давало мне повод предполагать, что Ханой мог пересмотреть свои политические требования. В целом Суан Тхюи отнесся к нашим предложениям с бо́льшим вниманием, чем обычно. Он не отверг их с ходу как «ничего нового». Он вновь и вновь повторял, что Ханой изучит наше предложение со всей серьезностью. В нашем состоянии психического расстройства мы посчитали, что это минимальное предварительное условие для переговоров показывало новую гибкость. В какой-то момент Суан Тхюи даже сказал, что «в случае, если ваше предложение принимается в целом, то тогда в следующий раз мы должны быть готовы обсудить все конкретные вопросы». Он подчеркнул желание Ханоя вести переговоры. Он не повторил обычных слов, что прекращение огня невозможно при отсутствии полного политического урегулирования. Он неоднократно запрашивал еще одну встречу. Впервые продемонстрировал нетерпение, предложив дату встречи задолго до 1 июля. Мы договорились о 26 июня. Вскоре мы получили сообщение о том, что Ле Дык Тхо покинул Ханой, останавливался в Пекине и Москве на пути в Париж. Впервые, как представлялось, в ближайшем будущем намечались серьезные переговоры, и были другие намеки на прорыв. Мы также были заняты окончательной отработкой вопросов моей секретной поездки в Пекин (приглашение достигло Вашингтона 2 июня), и по-прежнему изучали возможности встречи на высшем уровне с Советским Союзом. Это было время больших надежд.
Все это время, конечно, Суан Тхюи в Париже выдавал провокационные открытые намеки для подстрекательства давления со стороны конгресса по определению конечного срока. На пленарном заседании 3 июня, повторив, что политические и военные проблемы представляют собой «два ключевых и взаимосвязанных вопроса», Суан Тхюи добавил двусмысленно, что конечный срок вывода представляет собой «решающий пункт первоочередного значения». Кларк Клиффорд, выступая 8 июня на ужине-встрече юристов, лоббирующих против войны, объявил, что у него есть «повод полагать», что конечный срок вывода 31 декабря 1971 года обеспечил бы освобождение всех наших пленных. Однако после острых вопросов одного журналиста Суан Тхюи сам опроверг это. Чалмерс Робертс пришел к выводу после опубликованного 10 июня в «Вашингтон пост» интервью: «Главным вопросом между Соединенными Штатами и Северным Вьетнамом на парижских мирных переговорах всегда было политическое будущее Юга, несмотря на недавно сделанный акцент в конгрессе и в других местах на выводе американских войск и освобождении военнопленных».
Июнь также стал месяцем, в котором впервые палата представителей конгресса проголосовала так, что законодательно перечеркнула вьетнамскую политику администрации. 22 июня сенат к вящей радости редакций ведущих журналов принял 57 голосами «за» при 42 «против» поправку Мэнсфилда, призывающую президента вывести все американские войска из Вьетнама в течение девяти месяцев, если Ханой согласится освободить всех наших пленных. Практический результат был таков, что пять из семи наших пунктов оказывались ничего не значащими на секретных переговорах. Теперь Ханой знал, что не зря шел на риски; если такого рода прессинг будет нарастать, у него не будет необходимости вести переговоры о прекращении огня где бы то ни было в Индокитае или обещать прекратить проникновение, или обещать уважать нейтралитет и независимость Лаоса и Камбоджи. Если он соглашался освободить наших пленных, появлялся хороший шанс на то, что конгресс обяжет провести безоговорочный полный вывод американских вооруженных сил.
