Я согласился с Никсоном в том, что нам следует вести войну с Северным Вьетнамом; только это могло сейчас привести к завершению войны. В то же самое время я считал, что северные вьетнамцы действовали отчасти из-за своей слабости. Постоянные отсрочки проведения закрытых встреч указывали на то, что Ханой столкнулся с большими трудностями с накапливанием воинских формирований, необходимых для наступления. Оно произошло спустя два месяца после той даты, которую генерал Абрамс полагал оптимальным временем для Ханоя, и даже тогда северные вьетнамцы так и не смогли скоординировать наступление по трем направлениям. Атаки в Центральном нагорье и на Анлок проходили на довольно большом расстоянии друг от друга и давали нам возможность бросить всю нашу воздушную мощь на каждое из этих направлений в отдельности; и даже стратегический резерв Сайгона мог быть направлен на нескоординированные атаки в ограниченном виде. Эти северовьетнамские трудности отражали объединенное воздействие камбоджийской и лаосской операций и нашего сковывания действий с воздуха. Более того, Ханой, несомненно, ощущал психологическое давление от наших заходов по отношению к Пекину и Москве. Мы видели сообщения о разногласиях между Ханоем и его двумя мощными союзниками на протяжении нескольких месяцев. Недовольство Ханоя Пекином, в частности, проявилось в некоторых комментариях Ле Дык Тхо в беседах со мной.
Хотя мы с Никсоном были заодно в вопросе о важности всесторонней военной реакции, но расходились в том, как относиться к Ханою в его отношении к своим патронам в Москве и Пекине. Мы полностью соглашались с тем, что не может быть советской встречи на высшем уровне, если северовьетнамское наступление завершится успехом. Никсон не мог отправляться в Москву после унижения, навязанного советским оружием. Но поскольку Никсон хотел оказать противодействие Ханою и его покровителям как одной группе, я же предпочитал дифференцировать наше давление на Москву, Пекин и Ханой с тем, чтобы изолировать Северный Вьетнам и деморализовать его. Никсон видел в дипломатии признак потенциальной слабости; я считал ее видом оружия. Никсон хотел смешать в кучу цели Пекина и особенно Москвы вместе с целями Ханоя. Я предпочитал обострить отличия между интересами патронов, с одной стороны, и сателлита, с другой. В итоге Никсон дал добро на предложенную мной стратегию поиска возможностей отколоть Ханой от коммунистических гигантов, пока это не мешает активизировавшимся действиям с воздуха против Севера. Но ему никогда на самом деле не нравилось это, что он и показал в ряде решающих случаев в течение предстоящих нескольких недель.
Я начал с действий в направлении, которое предпочитал Никсон, вплоть до готовности назвать Москву ответственной за наступление Ханоя. В то же самое время, для того, чтобы дать Москве стимул дистанцироваться от Северного Вьетнама, я подчеркнул те большие интересы, которые она подвергает угрозе. 3 апреля я увиделся с Добрыниным в комнате карт Белого дома и обвинил Советский Союз в причастности к атаке Ханоя. Если наступление будет продолжено, мы будем вынуждены пойти на меры, которые непременно поставят Москву перед сложным выбором накануне встречи на высшем уровне. Тем временем мы должны будем отменить ряд шагов, представляющих особую озабоченность для Москвы. К примеру, Москва просила нас направить послание западногерманскому руководству с просьбой ускорить ратификацию восточных договоров, голосование по которым было назначено примерно через месяц. Мы не собирались вмешиваться до такой степени во внутренние дела Германии. Мы использовали северовьетнамское наступление в качестве предлога, чтобы избежать того, что мы не очень-то хотели делать в любом случае. При нынешних обстоятельствах, как я сказал Добрынину, мы не можем быть активными с Бонном. Москва не может просить нас об одолжении в Европе, подрывая наши позиции в Юго-Восточной Азии. Было обращено внимание Кремля на то, что северовьетнамские действия могут подвергнуть угрозе фундаментальные советские цели.
