1 апреля, когда мы были все еще в неведении о том, было ли нападение через демилитаризованную зону главным наступлением или всего лишь зондажом, мы направили наш ответ на северовьетнамские предложения. Наша цель, как я проинформировал Банкера, заключалась в том, чтобы «оставить неизгладимый след в истории нашей разумности» и в последний раз предупредить Ханой, что мы на пределе нашей сдержанности. Мы сказали Ханою, что Портер предложит пленарное заседание на 13 апреля и что на этом основании мы планируем провести секретную встречу 24 апреля. Письмо заканчивалось еще одним серьезным предупреждением:
«Американская сторона указывает на то, что военные операции, предпринятые северными вьетнамцами в последние дни около демилитаризованной зоны и в других местах, а также запуски ракет с северовьетнамской территории в южновьетнамское воздушное пространство несовместимы с целями этих встреч. Американская сторона демонстрирует большую сдержанность в своей реакции для того, чтобы дать возможность переговорам закончиться успехом, но она не может оставаться безразличной при продолжении эскалации военных операций».
Дипломатический менуэт собирался заглохнуть под звуки яростного сражения. 2 апреля, в день, когда наше письмо было вручено северным вьетнамцам, стали ясны полные масштабы этого наступления, включая явное нарушение понимания 1968 года по соблюдению понятия демилитаризованной зоны. Но на этот раз мы заготовили почву с хорошим результатом. Пытаясь сделать все возможное, чтобы предотвратить проверку силой, мы оказались в сильной с психологической точки зрения позиции по оказанию сопротивления; а в военном плане мы были настроены на победу.
Как только масштабы наступления стали очевидны, в нашем правительстве образовалось несколько идейных направлений. Важная группа официальных лиц считала, что мы должны дать возможность событиям развиваться своим ходом, сохраняя наш нынешний уровень помощи, но не наращивая ее из-за кризиса. Эта точка зрения, – которой придерживались гражданские служащие в минобороны, большинство Государственного департамента и эксперты системного анализа из числа моих сотрудников, – основывалась на предположении о том, что сейчас как раз идет именно решающее испытание политики вьетнамизации. В силу этого мы должны укреплять потенциал Южного Вьетнама в плане самозащиты; нам не следует увеличивать наши собственные усилия. «Мы все признаем, – говорилось в итоговой памятной записке, врученной мне моим аппаратом, – что ключ не в том, что мы делаем, а в том, что делают южные вьетнамцы».
Но ни Никсон, ни я не признавали ничего подобного. Северный Вьетнам грубо и цинично выбрал проверку силой. Он играл с нами несколько месяцев, используя переговоры как дымовую завесу для массированного вторжения. На протяжении трех лет он отвергал все усилия, направленные на проведение серьезных переговоров. 20 марта, за 10 дней до наступления, северовьетнамский премьер Фам Ван Донг открыто выступил с возмутительной речью, отвергая само понятие компромисса: «А сейчас, как и в прошлом, американские агрессоры позволили себе пуститься в это состязание: «Каждая сторона должна пройти половину пути на переговорах, программа из семи пунктов должна быть сближена с программой из восьми пунктов и т. п.» Это логика гангстера». Мир может наступить только в том случае, если Соединенные Штаты прекратят «всяческую свою поддержку и обязательства перед марионеточным режимом Нгуен Ван Тхиеу». Сейчас, как и прежде, нам дан только один путь выхода из войны – свергнуть нашего союзника и уйти безоговорочно. Мы отвергли капитуляцию за столом переговоров; мы отвергнем ее и на поле боя.
Начиная со 2 апреля и Никсон, и я несколько раз на день рассматривали эту ситуацию. Вашингтонская группа специальных действий встречалась практически ежедневно. 3 апреля я сказал президенту, что нападение ускорит ход событий; мы не выиграем ничего, если проиграем со сдержанностью. Только разгромив это наступление, мы получим урегулирование. Северные вьетнамцы вложили все силы в него; если оно провалится, у них не будет иного выбора, кроме переговоров. Если они дожидались выборов, то должны встретиться с президентом, непредсказуемой реакции которого они привыкли опасаться и который будет свободен от всяких нажимов избирательной кампании во время последнего срока.
