Теперь многое зависело от наших обменов с Советским Союзом. По-серьезному Советы включились в это дело 12 апреля. Во время второго завтрака, организованного с целью рассмотрения хода подготовки к встрече в верхах, Добрынин дал понять, что моя запланированная (но вскоре она будет отменена) встреча с Ле Дык Тхо имела решающее значение. Он заверил меня в том, что его руководство не заинтересовано в столкновении. Я ответил, что Советы сами поставили себя в положение, в котором бедствующая маленькая страна может сорвать все, о чем договаривались годами. Советский Союз должен был бы знать, что, подписывая два дополнительных соглашения о помощи в течение года, он предоставляет северным вьетнамцам материальные ресурсы для развязывания наступления. Чего ожидали советские руководители? Думали ли они, что президент пойдет на риск, чтобы потерпеть поражение и оставить 69 тысяч американцев пленными? Добрынин возражал тем, что северные вьетнамцы часто предлагали немедленно репатриировать всех американцев. Я сказал: «Анатоль, это я даже не буду комментировать, и такая ситуация не возникнет. Должна состояться встреча в этом месяце. Она должна привести к конкретным результатам, а если она не состоится, будут непредсказуемые последствия».
Добрынин ответил, как ему представляется, что мой визит в Москву, который обсуждался с начала этого года, теперь был настоятельно необходим. В повестку дня может быть включен Вьетнам, как и ускорившиеся приготовления к встрече на высшем уровне. Я сказал Добрынину, что доложу президенту об этой идее.
Предложение вызвало у Никсона самые разнообразные эмоции. Он очень хотел этой встречи в верхах. Оказаться первым американским президентом в Москве – это желание вызывало у него чувство исторической приобщенности; отправиться туда, куда было отказано Эйзенхауэру, означало бы выполнение его честолюбивого стремления переплюнуть своего старого наставника. Разумеется, он часто говорил об отмене саммита. Но любой, знакомый с его стилем, знал, что такие вопросы, как редкие рассуждения о его никчемности[75], были на самом деле призывом к заверению в обратном. Как я понял с большими мучениями во время индийско-пакистанской войны, кое-кто действовал по этим размышлениям на свой собственный страх и риск. С другой стороны, Никсон не хотел ехать в Москву с позиции слабости, и он с подозрением относился к советскому замыслу оттянуть или осложнить нашу плановую военную кампанию против Северного Вьетнама путем втягивания меня в продолжительные переговоры в Москве. Не менее важной заботой для Никсона было объяснить Роджерсу еще одну секретную миссию его советника по национальной безопасности, на этот раз в Москве, что он не позволял делать своему государственному секретарю примерно четыре года. (Роджерс хотел совершить предварительную поездку в Москву, аналогично моим предварительным поездкам в Пекин; Никсон отказал ему в разрешении.)
Гордыню никогда не следует полностью отделять в высших кабинетах власти от восприятия национального интереса. Моя готовность отправиться, несомненно, оказалась под воздействием моего же собственного чувства значимости. Но серьезной основой для нее было то, что мы мало что теряли, а приобретали много. Впервые Москва предложила включиться напрямую в дискуссию по Вьетнаму на высоком уровне и без каких-либо условий. Сам по себе факт должен был обеспокоить Ханой. Кремль не мог попридержать нас одних; ему не удалось бы выиграть больше времени, чем количество дней, которое я проведу в Москве. Приготовления же к саммиту давали инструмент, при помощи которого можно было отделять интересы Москвы от интересов Ханоя; встреча в верхах была стимулом для Москвы как по оказанию давления на Ханой, чтобы тот пошел на компромисс, так и для молчаливого согласия в том случае, если бы мы форсировали вопрос военными средствами. Если моя поездка приблизила бы перспективы саммита – что было вероятно – она помогла бы нейтрализовать советскую реакцию на наши ответные меры в Юго-Восточной Азии. Москва тогда знала бы ясно, какую цену она заплатит, действуя против нас. Конечно, вполне было возможно, что Москва играла в ту же самую игру. Но мы теряли бы больше во Вьетнаме, чем Москва могла бы получить от нашего унижения. Таким образом, как это было ни странно, наши переговорные позиции были сильнее, а наши угрозы более убедительны.
