Президент согласился со мной, но вместо того, чтобы вступить в бой со своим директором агентства по контролю над вооружениями и за разоружением и Госдепом, он попросил меня передать Добрынину по спецканалу план Лэйрда. Если Советы его примут, мы потом могли бы обсуждать его с нашей бюрократией; если они отвергнут его, ничего страшного не произойдет, и мы избежим больших противоречий. Я сделал это 9 марта, «размышляя вслух», как будто это была моя собственная идея для выхода из тупика. Добрынин не проявил никакого интереса. Я пригрозил тем, что мы примем срочную программу по строительству подлодок. (Влиянию моей угрозы не могла помочь разразившаяся кампания в прессе, напавшая на Лэйрда за его программу с «Трайдентами» и требующая, чтобы мы сменили концепцию нового поколения подлодок на мораторий на строительство всех подводных лодок.)[79] Добрынин настаивал на том же, что и наши критики: считал, что лучше всего завершить только одно соглашение по ПРО и заморозить МБР; БРПЛ следовало бы оставить на потом. Я же настаивал на том, чтобы мы не позволили советским БРПЛ строиться без помех. Добрынин дал понять, что в таком случае возможен тупик. К началу апреля Добрынин намекнул, что советское руководство изучает проблему БРПЛ, но не смог уточнить их выводы. И дела оставались в таком состоянии, когда я отправился в Москву.
Еще одной важной проблемой встречи в верхах, по которой состоялся важный обмен мнениями в рамках спецканала, было заключительное коммюнике. Добрынин осторожно затронул эту тему 21 января, спросив меня, думали ли мы о единственном документе, который перечислял бы обсужденные вопросы, или мы готовы к отдельной «декларации принципов». Советы предпочитают декларации принципов. Вероятно, они видели в них признание равенства и механизм для создания впечатления, что важный прогресс происходит в двусторонних отношениях. Наверное, есть что-то в русской истории, что заставляет их ценить традиционные торжественные декларации и зримые символы. Какой бы ни была причина, ко времени, когда наши подготовительные работы к встрече в верхах были в разгаре, Советский Союз подписал пространную и растекающуюся декларацию принципов с Помпиду, а также одну с Турцией и протокол о консультациях с Канадой, не говоря уже о германо-советском договоре о ненападении. Я отреагировал на слова Добрынина весьма уклончиво, хотя знал, что мы планировали включить заявление о принципах в наше коммюнике из Китая. Я полагал важным избегать какого бы то ни было впечатления об американо-советском кондоминиуме, и отложил вопрос на время после завершения нами китайской поездки, чтобы предварительные прикидки не воспроизводились ошибочно в Пекине.
И Никсон, и я были согласны с тем, что, с учетом прецедентов, декларации принципов будет трудно избежать. В силу этого мы старались использовать ее для достижения некоторых позитивных целей. Мы могли разработать
К середине марта я посчитал, что прошло достаточно времени после пекинского саммита. С согласия президента я вручил Добрынину 17 марта проект коммюнике, детально разъясняющего, как это было сделано в шанхайском коммюнике, принципы, которые должны быть определяющими в американо-советских отношениях. Мы подчеркнули взаимную сдержанность, невмешательство в дела других государств и отказ от давления с целью получения односторонних преимуществ. Ответа не было. Больше ничего не было слышно об этом проекте вплоть до моего приезда в Москву месяц спустя.
По Ближнему Востоку Добрынин пытался втянуть меня в диалог, направленный, по сути, на принятие экстремистской арабской программы. Это не соответствовало нашей стратегии до тех пор, пока советские войска и советники были так заметны в Египте, и до тех пор, пока Советский Союз поддерживает радикальных арабов. Когда я возразил и представил предложение, связанное с озабоченностью Израиля вопросами безопасности, он быстро утратил интерес к этому вопросу.
