Оказалось трудно убедить Станса в мудрости этого курса. Основным вопросом, как я сказал ему, было следующее: «либо мы будем использовать их, либо они будут использовать нас». Он выступил против этого; для него торговля была хороша сама по себе; по определению она включала взаимную выгоду. Будучи консервативным республиканцем, он присоединился к хору либеральных критиков, которые продолжали поносить все барьеры на пути американо-советской торговли как устарелые пережитки «холодной войны» и которые осуждали увязку как злую преграду на пути ослабления напряженности. С регулярными промежутками Морис умолял меня удлинить короткий поводок, на котором он работает. Когда мы придерживались нашей политики, его коллеги, бывало, жаловались прессе или же сам Станс говорил Добрынину о том, что Белый дом является истинным препятствием на пути расширения торговли. Это непроизвольно придавало особый вес нашей стратегии. Добрынин достаточно хорошо разбирался в американской жизни и воспринимал спокойно этот феномен, когда член кабинета жаловался коммунистическому послу на политические ограничения, в которых он вынужден трудиться. Но, как Добрынин объяснял это мне, Москва расценивала ажиотаж Станса как часть преднамеренного умного плана. То, что Станс предполагал сделать как свидетельство его личной доброй воли, было интерпретировано в Москве, – где предполагалось, что все инспирировано в моем кабинете, – как особенно тонкая форма политического давления.
Эти направления политики, при том, что многие из них были взаимопереплетены, пройдут проверку во время моей поездки в Москву. Но все они отошли на задний план, когда пришло время отправляться, из-за наступления, начатого 30 марта северовьетнамской армией. Можно ли было побудить Советский Союз надавить на своего сателлита ради встречи в верхах? Или мы сами оказались перед лицом опасности, когда нами манипулировал Советский Союз так, что мы стали бы колебаться в ответе военного характера в отношении вызовов со стороны Северного Вьетнама. Никсон, как я уже описывал, стал явно тревожиться в оставшуюся перед моим отъездом неделю. Он беспокоился о том, что Советы попытаются тянуть время по Вьетнаму и тем самым затруднят нашу реакцию. Я считал более вероятным противоположное: что приближение саммита можно было использовать как ограничитель на советскую реакцию и, таким образом, отделить Ханой и Москву.
До моего отъезда Никсон дал мне свои известные указания занять жесткую позицию. Это не было чем-то необычным; так сопровождался мой отъезд на каждые переговоры. Но в этом случае это не противоречило моим собственным взглядам. Теперь, когда Ханой мобилизовал всю свою армию на это наступление, я твердо решил довести дело до конца. Я был убежден в том, что переговоры были неизбежны, как только наступление ослабеет. С другой стороны, я не считал, что Москва может остановить войну «указом» или от нее можно было бы ждать открытого выступления против своего союзника. Преданные революционеры в Ханое воевали всю свою жизнь; к этому времени они накопили достаточно припасов на весь ход наступления, независимо от давления со стороны Москвы. Они поставили исход войны на успех этого наступления; и сейчас было слишком поздно для Москвы приказывать им остановиться. Дело теперь за южными вьетнамцами – и Соединенными Штатами – предпринять шаги, необходимые для нанесения ему поражения. Москва не могла действовать как наш представитель, хотя ее молчаливое согласие на нашу реакцию облегчило бы нашу работу.
Я представил свои предложения по стратегии Никсону в памятной записке. Я дал бы ясно понять Москве, как писал, что «Вы намерены делать то, что необходимо в военном плане для прекращения коммунистического наступления, и в этом смысле готовы подчинить Ваши отношения с СССР непосредственным требованиям вьетнамской ситуации». Я сказал, что буду настаивать на обсуждении Вьетнама «перед тем как мы обратимся к связанным с саммитом вопросам по существу американо-советских отношений». Я потребовал бы от северных вьетнамцев «прекратить свое вторжение через демилитаризованную зону; отвести в Северный Вьетнам три дивизии северовьетнамской армии, сопровождающую бронетехнику, артиллерию и зенитное хозяйство, участвующее во вторжении; полностью восстановить понимание 1968 года, включая полное соблюдение демилитаризованной зоны и отказ от обстрелов крупных южновьетнамских городов.
Если это будет урегулировано и осуществлено, мы, соответственно, будем сокращать наши воздушные и морские бомбардировки против ДРВ и прекратим их полностью, когда вышеизложенное будет выполнено».
Стимулы для Советов, как было отмечено в моей записке, лежат в их общих взаимоотношениях с нами:
