Большинство представляющих обоснованную точку зрения людей стремилось относиться к конфронтации на субконтиненте с точки зрения существа проблем, которые вызвали этот кризис. Пакистан, бесспорно, действовал неблагоразумно, грубо и даже аморально, хотя речь шла о деле, которое в соответствии с международным правом находилось, несомненно, в его внутренней юрисдикции. Но даже в этом, как я должен сказать, у нас были оценки фактов, отличавшиеся от тех, которые давали наши критики. Я до сего дня остаюсь убежденным в том, что г-жа Ганди не руководствовалась преимущественно условиями, сложившимися в Восточном Пакистане. Существовало много решений для его неизбежной автономии, несколько из них было предложено нами. Скорее всего, индийский премьер-министр, увидев стимулы для себя в изоляции Пакистана, получив дипломатическую и военную поддержку со стороны Советского Союза, учитывая внутренние сложности в Китае и расхождения во взглядах в Соединенных Штатах Америки, решила весной или летом 1971 года воспользоваться возможностью для того, чтобы поквитаться с Пакистаном раз и навсегда и установить господство Индии на субконтиненте. То, что она отложила это дело до ноября, было вызвано необходимостью завершить военную подготовку и приготовления, а также дождаться того времени, когда зимний снег в Гималаях осложнит проход китайцев. После принятия такого решения любая уступка со стороны Пакистана использовалась как стартовая позиция для выдвижения новых требований, наращивания условий и сокращения срока времени для ответа до критического момента, когда столкновение становится неизбежным. В наш национальный интерес не входило препятствование самоопределению Восточного Пакистана – на самом деле мы выдвинули несколько планов для его осуществления, – но мы были заинтересованы в том, как этот процесс будет проходить. Мы хотели, чтобы самоопределение достигалось эволюционным путем, а не в виде травматического шока для страны, в сохранении которой Соединенные Штаты, Китай и мировое сообщество (как это продемонстрировало неоднократное голосование в ООН)
Если недальновидная и репрессивная внутренняя политика используется для оправдания иностранной военной интервенции, международный порядок вскоре будет лишен всех сдерживающих элементов. Во имя нравственности нас бранили за поддержку терпящей поражение стороны и нанесение обид победителю – интересный «нравственный» аргумент, не говоря уже о том, что в историческом плане благоразумие и равновесие, как правило, предполагают быть на стороне слабого для того, чтобы сдержать сильного. После трех лет ругани в наш адрес за недостаточную приверженность миру один либеральный автор колонок теперь бросил нам ошеломительный аргумент как некий вызов, смысл которого заключался в том, что война не может всегда рассматриваться как зло, потому что иногда она является средством достижения перемен[30]. Принцип тут, как представляется, был таков: если Ричард Никсон за мир, то война не может быть таким уж плохим делом.
В Америке существует идеалистическая традиция считать внешнюю политику этаким соперничеством между злом и добром. Есть и прагматическая традиция пытаться решать «проблемы» по мере их возникновения. Существует легалистическая традиция рассматривать все международные вопросы как юридические дела. Нет геополитической традиции. Все переплетения нашего международного опыта противоречат тому, что мы пытались осуществить на субконтиненте осенью 1971 года. К Индии проявляли большую симпатию как к самой многонаселенной демократии; проблема, которую необходимо было «разрешить», был Восточный Пакистан. «Дело» должно быть передано в Организацию Объединенных Наций, о чем неустанно говорил Роджерс. На наши геополитические озабоченности никто не обращал внимания, их сводили к личному уязвленному самолюбию, антииндийской предубежденности, бесчувственности к страданиям или необъяснимой безнравственности.
