Если бы мы последовали этим рекомендациям, Пакистан, потеряв свое восточное крыло, потерял бы Кашмир и, возможно, Белуджистан и другие части своего западного крыла – другими словами, он полностью бы развалился. Мы маневрировали с некоторой сноровкой – и, учитывая наличие не так уж многих карт в наших руках, со значительной смелостью – ради того, чтобы избежать катастрофы. Нам удалось ограничить сферу воздействия конфликта субконтинентом. Индийская силовая игра не потрясла основы нашей внешней политики и не разрушила нашу китайскую инициативу, как это вполне могло бы случиться и на что Советы, несомненно, рассчитывали. Но поскольку никто не признавал эти опасности, мы не могли рассчитывать на большое понимание наших мотиваций.
Вместо этого внимание было сосредоточено на издержках. Мы считали, что они окажутся такими же временными, как и неизбежными. Мы не думали, что навсегда подвергаем угрозе наши отношения с Индией или безвозвратно толкаем Индию в советские объятия, как очень часто и горячо утверждалось некоторыми. Мы никогда не старались соперничать с тем, что Советский Союз предлагал Индии за этот кризис: шесть лет поставок вооружений, в то время как мы установили эмбарго на поставки вооружения обеим сторонам; военные угрозы Пекину для того, чтобы предотвратить китайское вмешательство, и два вето в Совете Безопасности с блокированием прекращения огня и миротворческих усилий ООН. Мы не могли перещеголять СССР по этим параметрам – и я не могу вспомнить, чтобы кто-либо из наших внутренних критиков рекомендовал, чтобы мы попытались это сделать. Точно так, как наше обхаживание Индии в течение двух десятков лет не смогло склонить Индию покинуть неприсоединение, точно так же и Индия вряд ли могла окончательно сдвинуться на одну сторону, что можно считать результатом нашего отстаивания собственных интересов. Неприсоединение давало возможность Индии двигаться международными проходами с максимальным количеством вариантов в наличии. Именно эти причины убеждали нас в том, что Индия рано или поздно будет стремиться к сближению с нами снова, хотя бы ради того, чтобы Москва не считала все это как само собой разумеющееся. Когда непосредственный кризис завершился, я напомнил Добрынину о высказывании австрийского министра Шварценберга, после того как русские войска помогли подавить венгерское восстание 1848 года: «Австрия еще удивит мир своей неблагодарностью».
Именно так оно и случилось. После кризиса американо-индийские отношения очень быстро вернулись к своему прежнему состоянию разочарования и непонимания в рамках совместных целей. Нам не очень-то повезло в плане обычных оскорблений в наш адрес, но за три года американо-индийские совместные комиссии работали над проектами сотрудничества в различных сферах экономики и культуры. Т. Н. Кауль, генеральный секретарь МИД Индии, который изо всех сил проводил политику конфронтации в 1971 году, был направлен в Вашингтон послом с поручением наладить отношения – задача, которой он посвятил себя со всей той целеустремленностью, которая была характерна для Индии в ее непримиримом расчленении Пакистана в 1971 году.
Никсон удачно выразился, когда сказал премьер-министру Хиту на Бермудах 20 декабря после завершения кризиса о том, что мы старались совершить:
«Я чувствовал, что, если правда то, что она [г-жа Ганди] ставит целью заставить Пакистан капитулировать на западе, возникнут серьезные последствия на мировой арене. Это могло бы стать уроком для других частей мира. …Советы проверяли нас с тем, чтобы посмотреть, смогут ли они контролировать события. Разумеется, необходимо было учитывать и намного более крупные ставки на Ближнем Востоке и в Европе. Частично причиной нашей медлительности с выводом войск из Вьетнама была необходимость дать понять, что мы не готовы платить
