– То-то он от чувств дружеских, видать, был готов прирезать тебя, – усмехнулся Афанасий.
Фёдор улыбнулся, прикусив губу.
– Есть такое, – согласно кивнул Басманов, вскинув голову да тряхнув ею. Белоснежною рукой юноша откинул вороные волосы свои. Самодовольная улыбка не сходила с уст.
– Отчего ты у царя выпросил, дабы его в опричнину-то взяли? – спросил Афанасий, отводя взор от опричника.
– Говорю же, друг мой давнишний, – с улыбкою ответил Фёдор. – Так вот. Помнится, Афанасий Иваныч, должок у вас предо мною за заступничество перед владыкою нашим.
– Мне за тебя Согорского отделать? – спросил князь.
– О нет! – будто бы и впрямь ужаснулся Фёдор, отпрянув назад. – Напротив, дай мне слово, Афонь, что ни за что не возьмёшься казнить его.
– Эво как, – усмехнулся в бороду князь. – Уж есть за что?
– Будет, – молвил Басманов, глядя чуть исподлобья. – И подстреки Гришку за то не браться. С батюшкой я сам потолкую. Уж очень волнуюсь я за здравие Ивана Степаныча. Право, он славный малый. Боюсь, как бы с ним ненароком беда какая не приключилась.
Афанасий вновь усмехнулся, мотая головой.
– Вот всё в толк не возьму… Раз явился ты, стало быть, веришь слову моему, посему и взыскать решил должок за мною. Ладно бы чего дельного испросил бы? Чёрт с тобой да с Согорским твоим. Без понятия, чем тебе насолил друг твой сердечный, но ох как я ему не завидую, – молвил Вяземский.
– А я-то как не завидую… – ответил Фёдор, вставая да отряхивая подол своей рубахи.
Июльский жар принялся остывать. Хмурое небо точно давало отдышаться. Редкий дождь моросил с утра, да уж перестал, пущай и хмурые тучи пророчили вновь разразиться. Князь Согорский стоял подле своей лошади, хмуро глядя на разинутую иссушенную собачью пасть, креплённую к его седлу.
– Мало о вас слухов бродит, что нехристи вся братия ваша? – спросил Иван.
Малюта пожал плечами, выводя своего коня.
– Пущай и бродют слухи-то. Нам что с того? – спросил Григорий.
– Неужто у вас вовсе чести нет? – точно сам к себе обращался Согорский.
– От ты-то нас и научишь ратной доблести, – тихо усмехнувшись в рыжую бороду, молвил Малюта.
Опричники покинули конюшню, выходя к воротам. Там ожидали Басмановы со своими людьми, Штаден да Васька Грязной.
– Доброго здравия, Иван Степанович! – Фёдор уж издалека замахал рукою.
– Гляжу, много крови он тебе выпил, – усмехнулся Алексей, глядя, в какой азарт вошёл сын его.
– Сукин сын, видать, большой любитель порядку. Отныне пущай по нашим порядкам поживёт, – ответил юноша. – От и поглядим, на сколько хватит его.
Алексей окинул сына своего с изрядною гордостью.
– Тут ты прав, – кивнул Басман. – Для службы нашей люди надобны особого толку.
Братия уж была в сборе. Ворота Кремля отворились, и всадники принялись стегать лошадей своих. Прибывши к усадьбе, Малюта на пару с Басманом грубым натиском снесли ворота. Двор безмолвствовал, как безмолвствовало и крыльцо, и весь терем. Соседние дома будто бы в сговоре все разом заколотились наглухо. Никто не выдавал себя, слыша прибытие опричнины.
– От же крысы, вновь забилися по щелям, – сплюнул Алексей, шагая по двору.
– В чём их вина? – спросил Согорский.
– Воры, – молвил Малюта.
– Погодь, а не здешний ли боярин нашего-то на бою пристукнул насмерть? – спросил Вяземский.
Григорий поглядел-поглядел по сторонам да, пожав плечами, решил уж не спорить.
– Да всё одно. Повинен, – отмахнулся Скуратов.
– Над вами суд такой же будет? – спросил князь.
– Ты погляди на него, полдня опричником ходит, а уж порешить нас собрался! – усмехнулся Алексей, хлопнув Вяземского по плечу.
Братия рассмеялась, вынося дверь терема. Гулкий грохот раздался в сенях.
– Кабы не опоздали, – вздохнул Малюта, поднимаясь по лестнице.
Скрипуче отозвались деревянные ступени под тяжкою ношей. Фёдор с отцом, Штаденом да Согорским направились в горницу. Оттуда уж легко было приметить расписную печь. Басмановы переглянулись меж собою. Фёдор принялся медленно ступать, не издавая ни звука. Алексей взял Согорского за плечо – мало ли, чего дурить надумает княже?
Штаден оставался у входа в горницу, поглядывая острым взором своим на распахнутые окна. В руках немца был факел – он и озарял светом просторную, но мрачную светлицу. На подоконниках уж пробирались мелкие капли – вновь занялся слабый дождь.
Согорский отвёл взгляд, когда Фёдор уж подступил к самой печи. Замахнувшись, юноша бойко огрел жестяной заслон. Поднялся гулкий звон, а вместе с ним – и крики, и возня.
– От они где запрятались! – молвил юноша, закрыв заслон снаружи. – Андрюш, окажи честь Иван Степанычу.
Штаден приблизился к князю и всучил ему в руку факел с такою резкостью, что едва всё разом и не погорело. Князь принял то, но боле от безысходности. Алексей толкнул князя в спину, подводя к печи едва ль не силою. Фёдор глядел на то, скрестив руки на груди.
– Коли слово моё закон – не бывать тому, – твёрдо произнёс князь, уж ведая, к чему его нынче склоняют.
– То было, ежели слово опричника супротив земского, – усмехнулся Фёдор. – Не забывай – ты повязан клятвою и лишь могила снимет с тебя её.
