Остаток дня прошел просто отвратительно. Каждый, кто был хоть немного с королем знаком, считал своим долгом утешить его и приободрить, словно Эдмунд в том нуждался! Поначалу он никак не реагировал. Затем это стало раздражать. Потом бесить. Под вечер юноша уже втайне ненавидел любого, кто затрагивал эту злободневную тему. Да, он проиграл, хотя все считали, что уж в конской сшибке Нарния возьмет верх над другими странами! Но черт возьми, невозможно учесть все и вся. Как воин он сделал все, но за качеством снаряжения не уследил. Дубленая кожа подвела его в самый ответственный момент. И смысл сейчас сожалеть о несделанной работе, которая так сильно сказалась на результате? Смысл вздыхать и плакаться? Было очень обидно признавать свое поражение, особенно когда он так стремился к победе, прикладывал столько сил ради ее достижения, но куда деваться? Эдмунд допустил ошибку, а Рабадашу повезло ею воспользоваться. Честь ему и хвала за это, тут ничего больше не скажешь. Повернись судьба чуть иначе, его соперником в роковой заезд стал бы кто-нибудь другой и было бы не так тяжело переносить горечь проигрыша. Это неудачное совпадение, но каждый, да будет он проклят, каждый считал жизненно необходимым поддержать нарнийского владыку! Кто-то в-открытую радовался победе Тархистана. Южане ходили раздувшиеся от гордости и довольства. Рабадаш и вовсе возомнил, что его долг – постоянно мозолить королю Нарнии глаза. Под вечер хотелось разодрать его на мелкие клочки. Лум же, отличающийся тактом и осторожностью, ничего не сказал на этот счет, лишь напомнил, что турнир не окончен и впереди еще поединки, не менее торжественная и важная часть соревнований. Эдмунд знал, что выложится на полную. Иначе и быть не могло.
Но до этого сладкого момента следовало еще дожить, а юноша уже начал сомневаться в том, что сможет это сделать. Вряд ли его допустят до участия, если он прямо сейчас ударит сладкоречивого орландского вельможу, который так пространно и философски рассуждал о сложном пути воина, что сдерживаться не было сил. Со сломанной челюстью ему будет куда труднее чесать языком, а он хотя бы душу отведет… На торжественном приеме, организованном тем же вечером, такое поведение вряд ли оценят по достоинству. Улыбка, которой Эдмунд одаривал собеседника, предупреждала о том, что ее получившего ждут невероятные муки, если он не уберется вон отсюда. Благо, вельможа это быстро понял и исчез. Тихо выдохнув, король взял со стола кубок с вином, высматривая в толпе родных. Питер беседовал с Лумом, Сьюзен упросили показать свое мастерство в игре на арфе. Долго ее склонять к этому не пришлось, и в воздухе витала мастерски сыгранная мелодия, объединяющая и изящество Орландии, и чарующую, волшебную простоту Нарнии.
Высший свет не прощает ошибок. Точно хищная птица в небесах, высматривает он малейшие проявления слабости, чтобы сплетнями взрастить из хилого семечка целое дерево, которое раздавит своими корнями допустившего эту оплошность. Здесь каждое движение, каждое слово оценивается строжайшим образом, хотя приятная музыка и улыбки собеседников создают обманчивое ощущение расслабленности. Ему нельзя верить. Все игроки на столь высоком уровне точно выверяют сказанное, и даже малейший жест просчитан до мелочей, пусть и кажется небрежным. В таком мире нужно уметь жить и крутиться. Эдмунд отныне умел.
Ему, полномочному представителю Питера Великолепного во всех дипломатических поездках, было жизненно необходимо научиться этому сложному искусству. Улыбаться, когда на душе скребутся кошки. Скрывать свою боль внутри, никому ее не показывая. Играть учтивыми словами, как ножами, нанося собеседнику слабые, но болезненные порезы, и сносить ответные с высоко поднятой головой. Замечать каждую мелочь и отслеживать те, что касаются его самого, ибо враги Нарнии не дремлют. Единственная оплошность, и интриганы сразу возьмутся за свое древнее ремесло, а Эдмунд как никто другой знал, насколько бесценна вовремя полученная информация. Не он ли шпионил за тварями Джадис, сражаясь с ними в лесах, строя ловушки на их пути? Теперь также пристально следили за самим младшим королем, и с этим приходилось считаться. Приходилось держать заявленную планку, и не только лишь ему. И Питеру. И Сьюзен.
Старшая королева, пожалуй, привыкла к высшему свету даже больше, чем Эдмунд. Характер у него был непростой, и спокойствие с хладнокровием в нем уживалось с пылкостью и жарким сердцем. Порой сдержаться было непросто. Сьюзен же ощущала себя как рыба в воде. С вызывающей зависть легкостью скользила она сквозь ряды разодетых орландок, невозмутимо вела светские беседы, гармонично вписывающаяся в это окружение… И резко выделяющаяся из числа прочих знатных дам.
