Смутный образ пришельца в дырявой бурой хламиде с капюшоном почти растворялся в дымном воздухе. Хорошую же себе шкуру отхватил Сумеречный, толстую и гибкую. Рехи сначала даже позавидовал, но потом засомневался, насколько очередной призрак пустыни вообще обладает телом.
– Вот же явился… Что ж без Митрия своего? – фыркнул Рехи. – И чего в видениях? Ларта боишься? Не бойся, он связан. Наверное.
– Да кого уж мне бояться, – вздохнул Сумеречный, садясь напротив на… на камень? На песок? Вокруг царила непроглядная мгла, высился лес мертвых линий, искажавших очертания.
– Что ты такое? Страж Вселенной… Это ты наслал разлом и огонь на деревню полукровок? – спросил Рехи. Отсутствие Митрия развязывало дерзкий язык. По крайней мере, Сумеречный ни к чему не призывал. В чем-то они даже соглашались и понимали друг друга.
– Нет, не я.
– Двенадцатый? – догадался Рехи.
– Он. Он, – сокрушенно кивнул Сумеречный. – Это он играет так в своей агонии: то там, то тут разлом или извержение устроит. Вот если два великих вулкана рванут, так все вы распадетесь совсем, пополам расколетесь да в отравленном море потонете вместе с последним материком.
Рехи не видел общей картины, не представлял, в каких масштабах мыслит Сумеречный. Мир – это что-то очень-очень большое. Материк, наверное, поменьше, но тоже большое, место, где они все копошились. Но ясный вывод следовал один: если Двенадцатый продолжит развлекаться, то им всем настанет конец. Пожалуй, существовала вполне конкретная цель похода к Цитадели. Рехи все лучше чувствовал ее. Но ведь он сам управлял линиями мира, во время битвы они прекрасно сработали. Возможно, удалось бы «сшить» расколотые вулканами половинки.
– А я умею насылать огонь или останавливать его? – поинтересовался Рехи, представляя, как вызывает огненный шторм или ураган.
– Нет, – тут же осадил Сумеречный, но улыбнулся: – И в этом твоя сила.
– В чем же тут сила?
Сумеречный Эльф печально вздохнул и прикрыл глаза. Он откинулся куда-то назад, повиснув в вязкой темноте, и после томительного молчания ответил:
– В том, что ты еще остаешься человеком. Если переселишься на уровень линий, не станешь прежним. Сила-то будет много выше, но какой ценой? Пока ты еще остаешься человеком.
– Эльфом, – поправил Рехи. Тот невозмутимо продолжал:
– Ах да, эльфом. Но я говорю о человеке как о существе, наделенном разумом и свободой воли. А семарглы пытались отнять ее. Двенадцать Стражей Вселенной – двенадцать существ с божественной силой, способных спасать и разрушать миры одним мановением руки. Разве только из мертвых не умеют воскрешать. Прекрасная управляемая Вселенная, где каждый неверный шаг в каждом мире предугадывается и устраняется. Для этого нам дали всезнание. Только вот куда полезли, спрашивается, семарглы? Митрий… Возомнили себя лучше всех, умнее, добрее, справедливее и могущественнее? На деле все та же гордыня – первый грех. И отчаяние – его потери. За что мы и поплатились, мозги-то расплавились почти у всех, как у Двенадцатого.
– И у тебя?
– А не видно?
Эльф вскинул темные брови, пожав плечами. Сумасшедшего Сумеречный не напоминал, но неуловимый дух безумия сопровождал его с первой встречи на пустоши. Тем он и отличался от спокойного и печального Митрия. Семаргла велели называть учителем, но Рехи воспринимал его как палача. Убийцу и Стражей Вселенной, и Стражей Миров, за которых семарглы несли ответ.
– Видно, – согласился Рехи. – Но кто тогда я?
– Страж Мира? Они снова попытались создать Стражей, но уже попроще, помельче: вроде как сила и знания возрождаются каждый раз в новом теле, да и мощь поменьше. Стражи Мира не наделены знаниями, они просто умеют управлять линиями. Но этого более чем достаточно. Тебе этого хватит…
Сумеречный Эльф замолчал, застыл, его опустошенный взгляд проходил сквозь Рехи и терялся в необъятно далекой пустоте. От этого делалось жутко, бесприютно и холодно. Рехи поежился. Все-таки он шел к чему-то страшному, сам приближая неизбежность.
– Но хватит для чего? – спросил он, потянувшись к Эльфу. Протянутая рука ожидаемо прошла сквозь призрачные очертания. К счастью, Сумеречный вновь оживился и не принялся кормить слишком правильными истинами о великом благе всех для всех и гибели во имя этих непонятных «всех». Он лишь ответил:
– У тебя будет выбор – для чего. И от этого выбора зависит исход. Пока просто иди, дитя разрушенного мира.
Очертания пришельца таяли, липкие прикосновения темноты и оцепенения сменялись привычным воем ветра и шелестом песка. Напоследок Рехи спросил:
– Эй, Сумеречный, а где Митрий-то?
– Пробивается к Двенадцатому, – отозвался собеседник. – Наш учитель упрям, он еще надеется на что-то. Еще верит, что жертв его опытов можно спасти увещеваниями. Хотя я сам уже не знаю, во что он верит. Митрий тоже пережил слишком много боли.
Сумеречный протяжно вздохнул. Его скорбь была более искренней и какой-то… теплой, что ли, близкой и понятной. Вот так он существовал – исковерканный, неправильный, точно так же не ведающий, куда ему направляться. Впрочем, Сумеречный, как и Рехи, не унывал.
