– О, великий Страж! – хором выдыхала толпа.
– Если он великий, почему на нас обрушился пепельный ураган? – посмел возмутиться кто-то из остатков «неверующих». Рехи подивился, что никто не высказался об этом сразу. Остальные слишком боялись опоенных грибной настойкой стражей-жрецов? Или сами опасались впасть в неверие? Им всем хотелось хоть во что-то верить. Даже перед лицом истребления.
– Пепел обрушился, потому что вы, все вы, ничтожные рабы воли великого Двенадцатого, недостаточно верите в Стража! – тут же воскликнул Саат, указывая на Рехи. – Страж пришел спасти нас от гнева нашего бога. Но если он почувствует, что мы в него недостаточно верим, то он не заступится за нас.
– Он ложный Страж! Ложный! – зарычали безымянные из толпы.
– Выведите их! – небрежно махнул воинам Саат, и нескольких упиравшихся смутьянов повели куда-то с заломленными за спину руками. Вряд ли их намеревались отпустить с миром у городских ворот. «Съедят, наверное, – подумал между делом Рехи. – Чего мясу-то пропадать. Эх, сколько народу, какой бы пир можно было устроить с Лартом, если бы съесть всех жрецов. Ему мясо, мне кровь – как обычно».
Фантазии отвлекли на пару минут, поэтому Рехи вздрогнул, когда к трону подвели нового просителя. Им оказалась согбенная старуха, которая тяжко прошамкала:
– Великий Страж! Исцели!
В ее голосе читалась боль, немая бесконечная боль, уже даже не просьба. Так просили милости у небес обожженные полукровки, шедшие через пустыню от разрушенной деревни.
«Тебя уже только смерть исцелит», – мысленно фыркнул Рехи, но вновь ощутил копошение острых камушков – наверное, стыда. Он вспомнил своих долгожителей из деревни, вспыхнул образ старого Адмирала. Ведь сколько верных мыслей он успел поведать, пока дерзкий мальчишка-воспитанник тайно и явно желал смерти «выжившей из ума развалине».
– Вряд ли я сумею исцелить тебя, – неуверенно отозвался Рехи.
– Страж, а какой же толк от тебя народу, если не сумеешь? – тут же прошипел ему на ухо верховный жрец Саат. Впервые за долгое время он уступил свой трон и явно не желал, чтобы кто-то сомневался в величии культа, особенно теперь, когда толпа внимала с великим восторгом. Рехи поежился. Вновь все показалось зыбким и неустойчивым. Вновь он вспомнил, насколько зависим от воли жрецов. Он выставил вперед все еще перебинтованные руки, показывая их всем просителям:
– Да у меня вот руки обожжены. Не знаете, что ли? Это белые линии, от исцеления такое бывает. Вот заживут – исцелю всех. Обещаю.
Он не намеревался сдерживать своих клятв, а высказать их оказалось невероятно легко. Еще раз пережить практически сожжение заживо он бы не сумел. Во всяком случае, не ради этих незнакомцев.
– Нет, так не годится, – уже почти прорычал Саат, нависая из-за каменной спинки. Он шипел возле затылка, и Рехи все больше хотелось врезать крепким кулаком по самодовольной роже правителя Бастиона. Так он привык решать все проблемы и неурядицы. Красиво поставить на место метким словом все равно никогда не удавалось. Но вот незадача: пальцы все еще отвратительно плохо гнулись, а едва наросшая тонкая белесо-розовая кожа не выдержала бы удара – лопнула бы, как спелый фрукт. Фрукт… Опять сравнения из чужих эпох. И все здесь чужое. И жизнь чужая, и почести не для него. И этот полубезумный взгляд отчаявшейся старухи, устремленный на Стража с великой надеждой.
– Что у тебя болит? – спросил Рехи, хотя догадывался, что вряд ли сумеет чем-то помочь. Но если уж роль обязывала притворяться великодушным избавителем, наподобие лилового жреца, приходилось следовать созданному веками образцу. Хотя, может, Стражи Мира иногда были и не очень добрыми, но Рехи не знал об этом. Да и безобидный вопрос ничего не решал, лишь вовлекал в неведомую для него игру вежливости. Возможно, удалось бы отчасти уловить колебание линий. Хватило бы и такой демонстрации могущества.
– Не у меня, – выдохнула старуха. – У внучки. Ей всего пять, она еще совсем не видела жизни.
«Что ее видеть-то? Ослепнуть от такой жизни хочется, а не видеть ее. Ну, что там за внучка-то?» – подумал Рехи с небрежной ленцой. Но копошение надоедливых песчинок стыда продолжалось, не давало покоя.
– Пожалуйста, Страж! – старуха приблизилась к трону, ведя кого-то за руку. – Инде, покажись, невежливо прятаться, когда перед тобой наш бог.
Из-за ее спины выскользнула тощая, незаметная тень. Рехи вздрогнул, но не от неожиданности и не от того, что его назвали богом – на маленьком лице ребенка страшными наростами чернели уродливые разводы коросты и язв. Они покрывали шею коричневыми струпьями и липли темным пеплом к маленьким рукам.
