Проказа – так называли эту неизлечимую болезнь в прошлом. Рехи вспомнил, хотя никогда не знал. Слово, только слово, потому что лиловый жрец не лечил никого от таких напастей, не видел их, не знал. Наверное, поэтому и не слышал боль простых людей, наверное, поэтому и додумался проклинать их во время осады. Да и откуда он вообще взялся? Жил во дворце, не ведал иных порядков, пока не столкнулся с ужасами войны. Какой-нибудь сынок придворного сенешаля или советника. Слова опять какие-то … Вьюга слов. Чужих образов. Непонятных, путающих.
Рехи застыл, со скрипом соображая, как себя вести и что делать. В прежней жизни, до бури и вечного пути, он бы подумал, что девчонка не стоит затрат сил. Он бы ее не съел, чтобы не подцепить заразу, и еще счел бы это великодушным. Но все это осталось в прошлом. А в этой новой странной жизни, на острой грани бытия, казалось преступным ничего не сделать.
– Кто пропустил их?! Кто посмел принести эту болезнь в мой дворец? Стража! – в ужасе отпрянул Саат, позабыв о своей невозмутимости. Он в ужасе прятал руки в бездонные длинные рукава балахона и заслонял утонченное смазливое лицо.
– Она завернула девчонке лицо платком, – оправдывались нерадивые стражники. – А на улице пепел, все так сейчас ходят.
– Выведите их прочь! И выгоните из Бастиона. Нам не нужны здесь прокаженные.
– Но… мы шли издалека. Как только до нас дошла весть о Страже Мира, – оправдывалась старуха, заслоняя девчонку.
– Вон! – прогремел Саат, выступая вперед и повелительно взмахивая рукой. Видно, привык всеми командовать, понукать, заставляя подчиняться. Да позабыл, кому уступил свой неудобный трон.
– Нет. Пусть останутся. Я исцелю ее, – твердо и четко проговорил Рехи.
Негромко, но все затихли, а Саат застыл с воздетой рукой.
– Но… Но ты же сам говорил, что руки… Не трать свои силы на этих бродяг, Страж. Если ты умрешь от усердия, неизвестно, когда нам явится другой, – забормотал он, когда обрел дар речи. Его подопечный проявил собственную волю, плененный Страж принял самостоятельное решение. Непривычно? О да, непривычно! Рехи мрачно торжествовал.
– А для чего вам другой? Чтобы сидел красивым идолом? Или чтобы только тебя и жрецов лечил? – ответил он громче, чем полагалось бы. Саат задрожал от гнева:
– Тихо, Страж, за такие речи я могу и разгневаться.
– Гневайся. Кстати, черными линиями управлять намного легче, а рубят они хорошо. Ну, попробуй, разгневайся, – усмехнулся Рехи. Кажется, он понимал, откуда в Сумеречном Эльфе бралась его насмешливость. На душе сделалось невыносимо легко, но и одновременно привычно гадко.
Саат прошипел что-то нечленораздельное, и Рехи только злобно ухмыльнулся: с Лартом такие фокусы не прошли бы, а этот самодовольный глава секты слишком часто трусил. Хотя не без оснований, ведь черные линии и правда подчинялись Рехи, потакая темным мстительным порывам души. Они бы запросто иссекли хлыстами и Саата, и Вкитора, и всех его жрецов.
Шпионы Бастиона наверняка видели разрушительную силу линий в горах на перевале. Не знали только, в чем истинное различие между ними – черными и грязными, как скользкие кишки мертвеца, и сияющими, чистыми, но жгущими до мяса. Рехи и сам не знал, зато чувствовал, молча, без слов, как зверь отточенным инстинктом. Или, может, как создание с душой и разумом. Это не имело значения. Не размышления о высоком заставили его кивнуть старухе:
– Подойди, добрая женщина.
«Что я несу-то? Понахватался дурацких словес, как блох или вшей», – отметил Рехи, но встал и мягким движением руки повелел старухе с внучкой приблизиться. Они повиновались, без трепета или унизительного восхищения, но с бесконечной надеждой.
– Так, а теперь ты иди сюда, Инде, – мягко позвал девочку Рехи.
Она испуганно топталась на месте возле бабушки, но та подтолкнула внучку. Лохмотья шарфа окончательно спали с ее лица, пахнуло тленом, как от покойника. Но Рехи сдержался, чтобы не поморщиться, он улыбался, старательно пряча клыки. Когда же они мелькнули, человеческая девочка не переменилась в лице, точно вовсе не боялась эльфов, будто видела от них не только зло.
Рехи глядел на нее и отчего-то сам ощущал трепет, то ли от ее отваги, то ли от того, что задумал. Он вытянул покрытые разводами шрамов руки и дотронулся до коросты на ее лице. Заразно? Возможно. Но в тот миг он не боялся. В голове сделалось пусто, а на сердце вольно. Он летел куда-то в невесомости, сквозь миры, сквозь злобу и интриги, обесценивая их и сбрасывая с себя, словно старую чешую. Черные линии расступались пред ним, как непролазный иссохший лес, вскоре они рассыпались и распались на грязные волокна. Чад факелов, стены зала, грубые лица собравшихся – все потонуло, все ушло. Рехи видел и не видел одновременно.
