– Поговорили – и хватит, – все-таки настоял на своем Саат, а потом пробурчал себе под нос: – Лойэ… Лойэ… Попадись она мне!
И Рехи вновь окатило холодом и жаром: «Она дошла! Дошла! Она здесь! И… о ней слышал Саат. Лойэ, да ты нигде не можешь жить спокойно! Что же ты натворила в Бастионе?»
Перед Рехи расступался народ. Он шествовал сквозь толпу, разрезая ее, как острый клинок – вражье тело. Собравшиеся растекались дымящейся кровью перед процессией жрецов и воинов, которые отгоняли особо назойливых факелами и мечами.
Рехи смаковал свою небольшую победу. И неизведанная доселе радость от помощи незнакомой девочке перетекала в предвкушение встречи с Лойэ. Но чем больше ликовала толпа, тем больше светлая радость затоплялась лестью. Собравшиеся просители предстали низкородным сбродом, жадным до дармовых чудес.
Бабка Инде была такой же, но в момент распутывания черных линий Рехи не думал о ней. Сама девочка ничего не просила, лишь смиренно ждала, не смея даже надеяться, что с лица когда-то спадет гниющая маска. Таким по-прежнему хотелось помогать. Но отнюдь не тем, кто теперь кидался ему в ноги, лобызая края балахона.
– Страж! Страж! Помоги мне! Исцели и меня! И меня!
– Расступитесь! Расступитесь! – командовал Саат. Ему пришлось поработать локтями наряду со стражниками, которые вовремя вскинули щиты, оттесняя возбужденную толпу.
Голод толпы ужаснее голода ящеров. Она напирала и заполняла собой все пространство зала, плещась пестрой массой, как чья-то рвота после пирушки. Еще недавно половина собравшихся с презрением сомневалась в пользе пришельца, этого глупого пустынного эльфа. Теперь они же готовы были слизывать грязь с его огрубевших пяток.
Рехи испытывал лишь омерзение, продираясь обратно к себе в тронный зал. Впервые ему захотелось, чтобы его заперли, закрыв ото всех. А еще больше он мечтал выбраться, вырваться в родную пустыню.
И случилось же так, что именно на его долю выпало все это ненормальное копошение! Ведь триста лет эльфы кочевали вдоль гор, кормились кровью, разбивали шатры из плохо выделанных шкур, охотились на ящеров. Бастион оставался вымыслом, легендой. Но вот он оказался реальностью, красивая сказка распалась.
Все это воющее месиво лиц ничем не напоминало жителей благословенного пристанища всех страждущих. Они выглядели еще более дикими, чем эльфоеды из людских деревень. Там хотя бы всех вел простой инстинкт – голод. А здесь у каждого в голове возились какие-то темные твари, которые дергали паучьими лапами покорных марионеток. Нормальный человек или эльф не станет так кидаться к своему кумиру. В своей жажде великой милости они были готовы сожрать Стража. Не от голода, а от восторга.
– Исцели нас! Исцели! – кричали со всех сторон. И Рехи задыхался, пока его вели, казалось, целую вечность.
– Все, закончилось… – только выдохнул он, оказавшись в своем заточении. Он закрыл лицо руками, отбрасывая растрепанные волосы назад. Свободен. Свободен в заточении. Тишина. Наконец-то.
– Да, такова цена всенародной любви, – пожал плечами Саат, отдирая от запыленных одежд болтавшийся на одной нитке рукав. «А он неплохо сложен для жреца. Мышцы, как у воина. Специально тренируется? И зачем? Отбиваться от всенародной любви?» – отметил Рехи, скользнув взглядом по жилистой руке Саата. Раньше казалось, что под слоями одежды жрец изнежен и слаб.
– Что будет с Инде? Ее там не задавили? – забеспокоился внезапно Рехи.
– Нет, она теперь важный образец, – криво ухмыльнулся Саат.
– Образец… Образец… – поморщился Рехи, точно вспоминая значение слова. Оно как-то относилось к экспериментам, Сумеречному, Митрию и Двенадцатому. Да, к Двенадцатому. Как будто Двенадцатый… Впрочем, нет, что-то не то. Мысль всколыхнулась слепой пещерной рыбой и нырнула в глубину подсознания.
– Отдыхай пока, Страж. Ты еще понадобишься через несколько дней. Ты теперь тоже ценный образец, – продолжил Саат.
Его рука впервые опустилась Рехи на плечо, тяжело и неприятно. Страж поежился и вывернулся змеей. Вернее, Саат показался ему скользкой, неприятной рептилией. Не ящером, а именно тварью без лап, незаметно вьющейся живой отравой среди камней.
Они с Вкитором что-то скрывали. Но оба улыбались – фальшиво ласково, покровительственно. Нет, такое обращение Рехи терпел только в плену у Ларта. И то потому, что получал взамен нечто большее, чем снисхождение. Ведь Ларт… Ларт… Вновь отозвалась боль пополам с сожалением о минувших днях в деревне.
