Он вновь нащупал линии – светлые, обжигающие. Они обволакивали девочку, которая еще не успела сотворить зла в этом предельно жестоком мире. Но их оплетали мерзкими цепями грязные линии – воплощение болезни. Рехи дотронулся до них и осторожно потянул, чтобы не уничтожить светлые. Он не ведал в тот миг, что творилось в зале, как вели себя собравшиеся, потому что все для него обратилось в соцветия тайного знания.
Светлые линии вновь обжигали кожу, вновь пальцы кололо жаром, но теперь получалось даже лучше, чем при исцелении Ларта, словно пришло осмысление собственных возможностей. Рехи старался не из желания что-то доказать себе или Саату и не из унижающей жалости великого существа, не из соревнования с собой. А ради чего? Как получилось вновь добраться до этого уровня особого зрения? Возможно, он почувствовал свое сходство с девочкой: искаженный проклятьем эльф – с изуродованным болезнью ребенком. Он хотел бы так снять проклятье крови с эльфов, как коросту проказы с Инде, да не удавалось. А вот с ней кое-что получалось. Он разматывал клубок запутанных линий, черные упрямо липли к светлым, скользили и упирались, копошась, как трупные черви. Но они не жгли в отличие от сияющих и чистых.
«Не принимают меня, потому что я рожден в мире черных линий. А Сумеречного обжигают черные, – понял вдруг Рехи, счищая, точно сажу, коросту с лица несчастной Инде. – Но ничего, пусть жгут. Так нужно, я же видел, видел цену настоящих чудес».
Тонкая кожа вновь побагровела, покрываясь волдырями, и лопнула. Но Рехи закончил и быстро спрятал руки в складках непомерно широких рукавов. То ли чтобы не показывать Саату и остальным жрецам проявление слабости, то ли чтобы не пугать изумленного ребенка.
– Вот и все, – выдохнул Рехи, заставляя мнимо царственный голос не дрожать. Вновь пред ним предстал заполненный изумленной публикой зал и притихшие жрецы. И совсем рядом Инде. Девочка рассматривала новую себя, исступленно крутя руками перед гладким белым лицом.
«Никто не должен знать, какой ценой делаются чудеса», – подумал Рехи и удивился, что не нашел сравнения с голодом. Он не насыщался, а истощал свои силы, но при этом его не терзал бессмысленный голод дикого зверя. Все слишком странно. И странная девочка, и странное место. И странный он.
– Значит, тебя зовут Инде. Откуда вы с бабушкой пришли, Инде? – спросил Рехи доброжелательно. Он встал с трона и наклонился, чтобы не глядеть на оробевшую девочку сверху вниз. Инде все равно опустила голову и закрылась шарфом. Она не привыкла быть иной, не привыкла смотреть открыто на собеседников. Ее не убили-то наверняка стараниями хитрой бабки, всеми силами скрывавшей болезнь ребенка.
– Из-за… Из-за хребта. Там стало страшно. Огонь, много огня, – путано проговорила Инде, хватаясь за грязную полу бабушкиного плаща. Старуха стояла с глупой улыбкой, из глаз ее текли слезы, и слов благодарности не находилось в ликующей душе. Но и без них все слишком хорошо читалось на сморщенном лице, особенно когда она без опаски гладила внучку по голове и целовала ее ладошки. Рехи вздрогнул от какого-то нового незнакомого чувства, щемящего и неуловимого.
«Из деревеньки людоедов наверняка. Той самой, которую мы разрушили или которую разрушил Сумеречный в прошлом году. Тогда… Когда-то тогда. В моей прошлой жизни», – отметил Рехи, но не вышло с привычным презрением. После работы со светлыми линиями что-то менялось в нем, наступала некая отрешенность, из-за которой не удавалось едко поддевать ни словом, ни мыслью. Не получалось для самого себя очернять окружающих.
– Мы шли и шли с караваном… – полушепотом повествовала Инде, исступленно глядя на свои руки. – Я, бабушка, Лойэ, Тико, Альпи… А за нами был огонь.
У Рехи оборвалось сердце. Он раньше не понимал, как это возможно, но теперь горло его сдавила немота, а колени задрожали. Он не ожидал услышать от кого-либо это заветное имя. Вмиг померк мир сияющих линий, свежие ожоги пронзила боль, вдоль хребта прошла сшибающая с ног волна бессилия. Весь мир сошелся на маленькой девочке, заключенный в неловкие фразы ее рассказа.
– Инде… Инде… и где же… Где теперь остальные? – прохрипел Рехи, впиваясь горящими пальцами в собственные ледяные предплечья под балахоном, царапая их острыми ногтями. Больно, как же больно услышать страшную правду. Ведь сюда Инде пришла только с дряхлой старухой. Куда же делись остальные? Бросили их? Повернули от ворот Бастиона? Рехи почудилось, что прошла вечность между его вопросом и ответом Инде:
– Не знаю. Альпи погиб в горах.
– Достаточно, деточка, разве интересно Стражу слушать об этом? – проворчал из-за плеча не в меру суетливый Саат. Он уже кивал стражникам, чтобы они выпроводили слишком задержавшихся безвестных просителей.
– Пусть говорит! – едва не крикнул Рехи, готовый разодрать Саату горло, лишь бы мерзкий жрец не мешал.
– Но Страж…
– А Лойэ и Тико где? – вопрошал с мольбой Рехи, не обращая внимания на возражения.
– Ушли от нас в Бастионе, – пожала плечами Инде, отводя взгляд и стремясь вновь прижаться к бабушке. Естественно, ее пугало всеобщее внимание.
