В одной из карманных красных записных книжек, сопровождающих меня повсюду, хранятся мои самые ранние мысли о «Голодной луне» – размышления о тьме, посланной из апокалиптического будущего, где все слепы. Эту записную книжку мне пока не удалось найти, но у меня есть те, в которых я продолжил работать над романом. К этому моменту я решил, что у тьмы должна быть цель – заставить персонажей быть благодарными за любой свет вообще. Легковерие стало моей темой, и это было вполне закономерно, учитывая его широкое распространение. Книга могла бы называться «Лунолицый», или «Ужасная ночь», или «Голодная тьма», или «Слепая тьма», и только после ста четырнадцати страниц заметок, необычно большое количество из которых так и не было использовано, мне пришло в голову настоящее название. Кстати, у книги были все шансы остаться неопубликованной.
Мы еще дойдем до этого. Скажу лишь, что во всем виновата Британская конвенция фантастов[13]. Между тем я вспоминаю, что, как только зародыш романа миновал самую раздражающую стадию, когда автор не знает имен персонажей, или чем они занимаются, или где живут, или практически всего остального, работать над ним стало забавно. И не просто забавно: меня немного шокировало, что придуманный мной миф нашел огромное количество подтверждений в реальных легендах и народных преданиях. Конечно, найдутся мракобесы, убежденные, что мое подсознание было посвящено в оккультные истины – они говорят то же самое о Лавкрафте, самом рациональном из фантастов, – но этот факт заслуживает другого объяснения. Что меня больше всего шокировало, так это легкость, с которой можно найти доказательства в поддержку любой чуши.
Схожий опыт у меня был, когда я работал над «Паразитом», но тогда я думал, что читатель поймет суть моей игры с материалом. Когда я сослался на картину любимого художника Гитлера, написанную в год его рождения, на которой Вотан изображен с челкой и маленькими усиками,[14] то предположил, что нет необходимости указывать читателю на то, что, вероятно, Гитлер стремился быть внешне похожим на ее главного героя. Поэтому меня привело в замешательство письмо от американской читательницы, в котором она благодарила меня за то, что я познакомил ее с оккультизмом. Роберт Эйкман часто говорил, что юмор и оккультизм очень близки, но я не знаю, подтверждает ли этот инцидент данную точку зрения.
Это может прозвучать, будто я стремлюсь убедить читателя в сногсшибательных качествах «Голодной луны», и это действительно так. Высмеяв евангелизм так, как, по моему мнению, он того заслуживал – очень малая часть этого аспекта книги была вымышленной, и с тех пор я столкнулся с гораздо худшими его сторонами, – я не собирался рисковать, сея семена друидического возрождения. Это могло бы послужить мне оправданием за неприкрытый абсурд, которым переполнена книга, как отметил Роб Лэтем в своем негативном отзыве о книге в журнале «Фэнтези Ревью», но я не могу лгать. Перечитав роман для этого послесловия – каюсь, в последнее время я часто не могу вспомнить, что написал, – я думаю, что Роб был прав, хотя я бы сформулировал эту мысль по-другому. Мне кажется, что «Голодная луна» пытается вместить в себя слишком много книг.
Каждое произведение, написанное конкретным автором, – это этап на пути к тому, что он напишет позже. Я вижу, какие отрывки созвучны «Влиянию», и узнаю слабые попытки воссоздать визионерский хоррор наподобие «Полуночного солнца». Возможно, отец, превращающийся в монстра, предвосхищает события «Назаретского холма». Юстас Гифт, несомненно, родственник моего друга-убийцы Джека Орчарда, и не будет ли справедливо сказать, что «Голодная луна» изо всех сил старается вместить в себя все более жуткие истории, которые составляют основу «Счета до одиннадцати»? Я был гораздо более встревожен, обнаружив, что Юстас Гифт, возможно, также признавал свое родство с вышедшим на пенсию комиком Джоуи Ганновером, с его крылатой фразой «Таково мое имя и такова моя натура» из романа Питера Акройда «Первый свет» 1989 года. У жены Джоуи, Флои, точно такая же привычка коверкать повседневные фразы, как у Эдны Дайнти в «Полуночном солнце», хотя я тогда еще не читал замечательный роман Акройда, в котором «уныние каменного века» поднимается из ямы и заражает археологов. Возможно, подобно трем маленьким будущим Буддам в фильме Бертолуччи, мы с Акройдом являемся аспектами единой перевоплощенной личности, и на горе́ за моим окном наконец просвистел рак.
