С трудом справившись с оцепенением, Вик осторожно двинулся вперёд. В горле застыл ком, дыхание стало прерывистым и заполошным, как после стометровки, а коридор перед глазами плыл, словно дно глубокого бассейна. И без того тусклые лампы, казалось, периодически гасли, заволакиваемые зловещий алым туманом.
Когда он уже решил было, что заблудился и свернул не туда, перед взором появилась желанная дверь с красной полосой. Автоматически она не открылась, наверное, где-то он-таки стукнул параметрик, возможно, задел его о поручень.
‘
Дрожащей рукой набрал код, неправильно. Боль добралась до мозга даже сквозь анестетик, захватывая все больше и больше областей сознания. Уперевшись лбом в стену над панелью с цифрами, чтобы отяжелевшая голова не кружилась, он набрал ещё раз, медленнее. Дверь открылась, уехав в стену, но не до конца, оставив зубастую панель торчать, словно челюсть голодного зверя. На потолке загорелись белесые лампы, вызвав новый приступ красного засвета. Содрогаясь от боли, Вик наконец-то ввалился внутрь.
В медблоке никого не оказалось. Куда мог подеваться отсутствовавший в гибернационной доктор, Виктор придумать не мог. Он вообще больше не мог сформулировать и удержать хоть одну чёткую мысль. На ватных ногах добрался до кнопки вызова врача на стене. Хотя и подумал, что это бессмысленно — ворчливый старик наверняка скоро сам сюда подойдёт, как только закончит со срочными делами. Ещё одно срочное дело вот само пришло.
Паника схлынула, снова уступив нагретое место странной циничной апатии. Голова кружилась, добраться до кушетки без опоры в виде поручня оказалось задачей не из простых. Колючие волны продолжали накатывать, заставляя тело непроизвольно вздрагивать, из-за беспорядочно трепыхающегося мотора звенело в ушах. Он практически врезался в металлический столик с бело-голубой простынкой. Ещё вчера на очередном осмотре здесь лежал раненый неведомой силой безопасник, зловеще хихикая от каждого слова, а сегодня…
Боль обострилась ещё сильнее, переползая выше. Теперь она пульсировала, словно отдаваясь в руку, прижатую к пластику армирующего пластыря, заставляя сердце судорожно сжаться и трепетать. Наруч ещё раз кольнул, жертвуя последнюю дозу обезболивающего, но эффекта Вик не почувствовал.
С трудом забравшись на кушетку, он с тоской глянул на рабочий столик в углу. Экран был выключен, а баночки и флакончики все так же стояли в холодильном шкафу. С другой стороны в стерильном шкафу под ультрафиолетом лежали капиллярные иглы, скальпель и старомодные шприцы.
Взгляд упал на наручный браслет — экран параметрика мигал тревожным сигналом, результат примитивного биохимического теста плавал, каждую секунду выдавая все менее адекватные значения.
Его снова затрясло, более-менее прояснившееся сознание снова заволокло алым туманом. На этот раз пульсация боли не пропала, а наоборот, стала усиливаться и распространяться с удвоенной силой. Дрожь переросла в судороги, темень в глазах не пропадала, а зубы стучали, как на морозе.
Очередной приступ особенно остро кольнул сердце. Налившийся свинцом затылок потянул обессилевшие тело назад. Вик пошатнулся, чувствуя, как слабеет, немеющие пальцы безуспешно попытались ухватиться за медицинскую простынь, удерживая падающее с ложа тело. Грохоча, тщедушное тело биолога рухнуло на пол, с противным скрежетом подвинув кушетку. В глазах снова потемнело, все тело от накатывающей боли били мощные конвульсии. Он не мог вздохнуть, лёгкие словно перестали наполняться, а в ушах к пронзительному риску прибавился гулкий стук сердца.
Особенно сильный приступ будто выключил ненавистные яркие лампы, поглотив ядовитый белесый свет, а вместе с ними и боль.
