Когда закутанная в черное девочка-потомок приблизилась к кораблю и скользнула по сходням, как полузабытое воспоминание, то ее запах – насыщенный аромат роз с множеством оттенков – достиг капитана раньше, чем она сама. Накидка с серебряными краями закрывала фигуру, обрисовывая лишь контуры. Живые светло-карие глаза изучали новую обстановку через узкую щель. На одном запястье виднелись единственный золотой браслет и мужские часы. Обе руки украшал узор, на солнце мерцавший красным, коричневым и оранжевым оттенками. На память пришла дикая плетистая роза, которая выросла в тайном убежище. А потом она остановилась перед Лай Цзинем и потянулась к его обезображенному подбородку, заставив утратить дар речи и забыть все заготовленные слова. Капитан вгляделся в глаза, обрамленные черной тканью, и, несмотря на предупреждение, вздрогнул: на него словно смотрела соотечественница. Однако от нее исходила тоска, едва не поглотившая его с головой, прежде чем отступить. Обмен взглядами затягивался, когда в отдалении раздался звук гонга. Лай Цзинь стряхнул наваждение и, вместо того чтобы спросить, как собирался: «Кто ты такая?», торопливо пробормотал затверженные слова: «Мы друзья, встретившиеся после долгой разлуки».
Глаза девушки были прикованы к изуродованной шрамами части лица, хотя все остальные вежливо делали вид, что не замечают ожогов. Лай Цзиню пришлось напрячь мозг, чтобы разобрать заданный вопрос: «Это огонь так вас изукрасил?», но не успел он хоть что-то ответить, как собеседница вспомнила, где находится. Вспомнила, что разговаривает с незнакомым мужчиной, тут же залилась краской, опустила голову, теребя край накидки, и пробормотала извинение. Между ними повисло тяжелое молчание. Капитан пришел к выводу, что никогда раньше не встречался с такими странными созданиями, и не был уверен, что сумеет поддержать разговор на английском, после чего окинул девушку более критическим взглядом. Пожалуй, во второй раз она показалась слишком высокой и худой – не как плетистая роза, а как ветка плакучей ивы, причем обломанная. Но все это не имело значения. Лай Цзинь отвернулся, показывая, что не желает больше уделять внимание собеседнице. Но когда порыв ветра смахнул накидку с ее лица, открывая взору ничем не скрытую картину высоких скул, заостренного подбородка, вздернутого носа, густых ресниц, полных губ и золотисто-коричневой кожи теплого оттенка, мужчина замер, не в состоянии пошевелиться.
Позднее он наблюдал из ниши, где прятался от веселящихся чиновников, как необычная пассажирка уворачивалась от приветствий и восхвалений, словно загнанный в западню олень, и сразу заметил момент, когда она надумала сбежать, после чего действовал по наитию: перехватил Потомка за запястье и увлек за собой в укромное место. Оттуда они вдвоем следили за разгулом официальных представителей двух стран. Лай Цзинь слышал, как бьется сердце спутницы, чувствовал, как его собственное стучит в унисон, и вдыхал аромат других миров, женственной юности. И это напугало капитана, давно преданного зову моря, потому что он попал под действие чар незнакомки. Оставалось утешаться, что очень скоро корабль достигнет берегов Сямыня и он снова вернется к своему аскетичному образу жизни. Этой мыслью Лай Цзынь утешал себя и сейчас.
Звон тарелок накрывавшего стол стюарда вернул его с небес на землю. Еду капитану подавали ту же, что и пассажирам, только порции были больше. Он сосредоточил внимание на бульоне в миске и постарался взять себя в руки.
Ночные джинны рыдали, заставляя волосы шевелиться. Шестым чувством она ощутила присутствие тени в форме человека, которая сливалась с темнотой, но не обернулась. Лай Цзинь оперся на леер, и они вместе принялись наблюдать за морем в свете серпика почти невидимой луны, прислушиваясь к шуму волн.
Капитан услышал, как девушка всхлипнула, и сказал:
Она промолчала.
Они продолжали смотреть на воду, разделив на двоих притворство, что у них есть выбор, иллюзорный фасад праздничности и неискреннюю веру в победу человека над высшими силами. Одна из пары являлась посланницей судьбы, избранная ею для путешествия, а другой – капитаном корабля, исполняющим ее волю.
–
Позднее, во тьме скудно обставленной каюты, Лай Цзиню привиделись языки пламени, заставив вскочить, задыхаясь. Он включил лампу и посмотрел на картину Чжао Уцзи, нарисованную оранжевыми, ржаво-коричневыми и красными чернилами – кровавыми оттенками. Заснуть он больше так и не сумел.
Бах! Бах! Тра-та-та-та!
Грохот выстрелов разрезал тишину в два часа после полуночи. Лай Цзинь только успел свернуться под простыней на койке, когда в дверь забарабанил несший вахту старпом. Капитан вскочил, натянул рубашку с брюками, торопливо выбежал наружу и спросил:
– Сколько их?
– Восемь, сэр.
