Когда музыка смолкла, зал взорвался аплодисментами. Сначала они были быстрыми – восторженными, потом превратились в размеренные – благодарные и ещё какое-то время не умолкали.
Мы с Никой нырнули за толстый занавес, оставив на сцене мужскую половину ансамбля «Веро-Ника»… Но ни название, ни то, с какими причёсками мы выступали, уже не казалось важным. Теперь я знала, каким мощным инструментом может быть голос.
На ступенях Молодёжного центра меня догнал Денис.
– Тебе передают, что у тебя красивый голос. – Он сунул мне огромного мягкого медведя, который едва поместился у меня в руках.
– О-о-о! – Ника сделала большие глаза и заговорщически пихнула меня в бок.
– Девочки, садитесь. – Никин папа успел добежать до машины и подъехать прямо к зданию, чтобы мы не замёрзли без шапок. – Да тут ещё один пассажир! Для такой игрушки отдельное посадочное место нужно.
– Подарки от поклонников, – улыбнулась Никина мама, когда мы сели. – Девочки, вы чудесно выступили! Слышали, как зал вас поддерживал?!
Но я уже не могла думать про выступление. Я теребила в руках мохнатую игрушку. Мне хотелось верить, что это Эмиль, но на душе лежала неподъёмная гиря, ведь я на сто процентов знала – подарки от самого Дениса.
Он мне совсем не нравился. Невзрачный, угрюмый. И внешность такая – не поймёшь, что у него на уме, хорошее или наоборот.
– А если это всё-таки Эмиль, а?! – Ника потрепала медведя за уши, пытаясь меня подбодрить.
Она светилась от радости. Родители всю дорогу хвалили её, говорили, как здорово, что в школе появился Владимир Устинович, и жалели, что не взяли Федю, чтобы он увидел триумф сестры.
Никин папа довёз меня до подъезда и помог вылезти вместе с медведем из машины.
Мама и папа были дома. Ещё в коридоре я поняла: что-то происходит. Мама говорила очень эмоционально, но замолчала, едва я открыла дверь в кухню.
– Привет… – Родители смотрели на меня растерянно – я застала их врасплох.
– Говорите! Я – в комнату. – Я сделала движение, чтобы закрыть дверь.
– Подожди, Вера! – Мама прожгла меня взглядом.
Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. В висках застучало.
– Вера! – мамин голос был ледяным. – Мы скоро переедем.
Это прозвучало оглушающе. Словно на дорогу внезапно выскочила машина и дико засигналила в шаге от меня, предупреждая, что ещё мгновение – и сшибёт меня с ног.
Как это переезжаем? Кто мы? Всей семьёй? Или мама и папа разводятся, так же, как родители Полины? Они что, меня уже поделили? Решили всё, ни о чём меня не спросив!
Папа вдруг вышел из кухни, будто ему всё это тоже не нравилось, и я случайно спасла его от мучительного разговора.
– Я не хочу переезжать! – я с трудом выдавила слова, пытаясь затолкать обратно подступающий к горлу комок. – У меня ансамбль! У нас выступления!
– Обсуждать тут нечего! Иди, делай уроки. Завтра в школу. – Мама схватила полотенце и начала перетирать мытые тарелки.
Мой голос словно улетел в пустоту. На секунду я даже замешкалась, может, я только подумала? Хотела сказать, что я против, но не произнесла вслух.
– Я не хочу переезжать! – повторила я, глотая слёзы.
– Разговор окончен. – Мама резко поставила на стол тарелку, чуть не разбив, и закрыла дверь прямо у меня перед носом.
Я знала этот испепеляющий взгляд, холодный голос, эти стремительные решения. Она злилась на папу. В такие моменты я старалась не попадаться ей на глаза. Потому что она хотела уколоть. Больнее, чем это сделал он. Но не его, а почему-то меня…
Я забежала в комнату и бросилась на кровать. Я рыдала сначала беззвучно, уткнувшись медведю в живот, а потом громко, не сдерживая себя, чтобы мама услышала. Я хотела, чтобы она сказала, что погорячилась. Чтобы обняла меня. Но в комнату никто не пришёл.
Я лежала на кровати, не двигаясь, и смотрела, как по потолку расползались тени, когда под окнами проезжала машина. Был вечер. Уроки я не доставала. И даже не раздевалась. Я лежала в темноте и чувствовала, как сон затягивает меня в свою нору. Я засыпала, пытаясь успокоить себя тем, что это просто эмоции. Что мама остынет и всё останется как прежде.
– С оружием тоже нужно знать, как обращаться! – Марьюшка выхватила клеевой пистолет, которым размахивал Габидуллин, изображая, что целится в окно. – Прожжёшь себе руку, а мне отвечать? Кто ещё не клеил? Этому гражданину всё равно клей только для игры.
Настя Синичкина из «Б» класса подняла руку, и Марьюшка отдала ей пистолет Габидуллина.
Я нажимала на курок, выдавливая прозрачные липкие капли на стекло, и впечатывала большим пальцем одно за другим кофейные зёрна.
– Ты с Полинкой-то общаешься? – нарушил моё погружение в себя Габидуллин. – А то, может, тоже собираешься перейти за ней в другую школу?
Почему Габидуллин спросил об этом, как будто что-то знает. Или то, что мы собираемся переезжать, написано у меня на лице.
– Габидуллин, клей свою вазочку! – Я придвинула к нему пустую стеклянную банку, которую он даже не брал в руки. – Ты зачем вообще сюда ходишь, если ничего не делаешь?!
