Строчки бежали по экрану, и предстояло догнать их, чтобы голос совпал с каждой буквой. И мне было хорошо. Совсем не так, как на физкультуре, когда бежишь ещё только первый круг, а дыхание уже сбилось, горло пересохло, колет в боку и сердце вот-вот выскочит наружу. Мой голос разгонялся сильнее и сильнее, но с каждым новым звуком становилось легче. Я стала невесомой. Не чувствовала ни рук, ни ног, словно остался лишь голос. Он летел быстрее, выше, сильнее, и вместе с ним летела я. Я закрыла глаза и пела, не обращая внимания на подсказки караоке, пока не добежала до финиша.
Музыка остановилась.
– Сто баллов! – закричала Ника.
Она схватила меня за руки, и мы начали прыгать и кружиться по комнате, пока не упали на диван без сил.
В день выступления Владус отпросил нас с уроков. Концерт начинался в двенадцать, но встала я всё равно рано, потому что… Накануне я набралась смелости и попросила маму дать денег на парикмахерскую.
– Ради пяти минут? – мама сказала это то ли с недоумением, то ли с пренебрежением. – Это даже не последний звонок, Вера. Просто районный праздник.
Я развернулась, чтобы выйти из комнаты, но мама меня остановила.
– Мы лучше сделаем. Иди мой голову.
Мама долго расчёсывала мне мокрые волосы, пытаясь продрать спутанные кончики. Было больно, но я старалась не подавать вида. Потом она взяла плоскую расчёску и, повернув её заострённым концом к голове, сделала рядок и отделила тонкую прядь.
Мама плела косичку за косичкой.
– Представляешь, математичка на прошлом уроке даже Буханкиной двойку поставила! – Я сидела перед зеркалом и наблюдала в отражении, как сосредоточенно мама перекидывает и стягивает пряди, но мысли её снова были не здесь.
– Не вертись, Вера! Я и так уже устала, а ещё полголовы.
Я сидела часа полтора. Постепенно косички становились всё более толстыми. Мама всё чаще вздыхала. А в конце она вздохнула особенно глубоко, собрала все оставшиеся волосы и заплела как есть.
– Всё равно внизу будет не видно.
Она закрутила кончик косы маленькой резинкой и отправила меня спать.
Утром я нервничала, долго расплетаясь, а когда закончила, еле сдержалась, чтобы не заплакать. Мама плела не от корней, поэтому на пару сантиметров от головы волосы были прямыми, как будто их прогладили утюгом, а дальше вились и беспорядочно торчали. С одной стороны волны шли совсем мелкие, с середины головы становились крупнее, а с другой стороны волосы и вовсе еле волнились.
Мне хотелось закричать: «Мама! Что ты наделала?! Как я пойду в таком виде???»
Но я боялась её обидеть. Мама зашла в ванную и глянула на моё отражение в зеркале.
«Ну вот, я вчера весь вечер на это потратила, а ты опять недовольна», – прочитала я у неё на лице.
Мне хотелось провалиться на месте. Я походила на пугало и снова была виновата, хотя ничего не сделала. Разве имело значение, сколько времени мама заплетала эти чёртовы косички, если в итоге всё зря, если красоты не получилось, а получилось наоборот!
Я чуть не захлебнулась от подкатившей к горлу обиды и выскочила из ванной, чтобы не разрыдаться. Первое, что мне хотелось – смыть скорее этот позор с головы, но тогда мама вообще со мной разговаривать перестанет, и я, натянув джинсы и набросив куртку, выскочила из дома.
От снега, выпавшего на прошлой неделе, не было и следа. Просто репетиция зимы. Видимо, природе тоже нужно пробовать свои силы перед выступлением.
Слёзы наконец прорвались. Как будто открыли плотину и сбросили всю воду, которая давно отчаянно искала выхода. Проскочив несколько домов, я добежала до аллеи и села на лавочку – завязать шнурки, которые, как змеи, ползли за мной следом.
Как только я села, внутрь закралось неприятное чувство. Лавочка была ярко-оранжевой в цвет моих кислотных шнурков на утеплённых кроссовках. Меня словно окатили ледяной водой. Я подскочила и посмотрела на джинсы. Сзади, ровно там, где я сидела, отпечаталась жирная рыжая полоса.
Я выпрашивала эти джинсы несколько недель. И, дождавшись распродажи, мама мне всё-таки их купила.
Они оказались даже лучше, чем у Софии из параллельного, которая считалась главной законодательницей мод. Мама у неё работала стилистом, и София – Соней она себя называть запрещала – носила самые крутые во всей школе шмотки. На каждый школьный праздник, когда можно было не надевать форму, она обязательно приходила в чём-то новом, не похожем на то, что носили остальные. И мне особенно нравились её джинсы. Свободные, с большими нашитыми карманами.
Но мои были круче! Они сидели на мне идеально, намного лучше, чем на длинной, как швабра, Софии. Высокая талия, укороченные штанины, в них я чувствовала себя по-настоящему уверенно.
Я зарыдала ещё сильнее. И сама не понимала, отчего больше – от нелепой причёски, испорченных джинсов, бесконечных невезений или оттого, что я не представляла, что теперь делать.
О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи.
– Надо смотреть, куда садишься! Неужели не висела табличка, что лавочка окрашена? – Я прокрутила в голове то, что наверняка скажет мама.
