– Начали! – Взмахнул рукой Владус, и ребята заиграли на инструментах. Музыка, как ветер, ворвавшийся в открытое окно, накрыла, захватила меня. Она проникла внутрь, наполнила до самой макушки, и я боялась, что от этого переполняющего чувства не смогу произнести ни звука. Но вот наступил момент. Вступление!
– И! – гипсовый указал на нас невидимой дирижёрской палочкой, и мы с Никой запели.
Музыка просачивалась сквозь меня, я чувствовала её каждой клеткой.
Владус плавно двигал рукой под музыку, будто качал колыбель. За окном от ветра танцевали ветки, попадая точно в такт.
Репетиция закончилась. Но внутри меня долго кружилась невидимая карусель. Через месяц мы будем выступать на сцене Молодёжного центра. И до этого времени все репетиции у нас будут проходить вместе.
Когда я возвращалась домой, деревья уже не танцевали. Они бились в истерике – гнулись то в одну, то в другую сторону от разыгравшегося ветра. Это был не тот ветер, который дарит прохладу, освежает в жару. Он был злым.
Словно преступник, притаившийся за углом перед тем, как напасть, он затихал, а потом внезапно налетал, сбивая с ног. Хлестал по лицу так, что я начинала захлёбываться, а когда пыталась от него увернуться, толкал в спину, прогонял со своей территории.
Бывало, когда начинало холодать, я специально шла из школы без шапки. Этого хватало, чтобы уже наутро проснуться без голоса. И маме приходилось идти на больничный. Тогда мы могли говорить. Точнее, я шептала, а мама постоянно одёргивала: «Молчи, молчи! Не надрывай голос». Но даже если мы молчали, она была рядом. Её мысли были обо мне. Она варила мне компот из кизила, грела молоко с мёдом и содой, обматывала грудь и спину шерстяным платком, как делала её мама в детстве.
Но теперь мне нельзя терять голос. Я, как могла, натянула шапку, намотала шарф потуже и поспешила к дому, время от времени поворачиваясь к ветру спиной, чтобы перевести дыхание.
Мама уже вернулась с работы. Из кухни пахло мясом в томатном соусе, который я терпеть не могла.
– Вера, ужинать!
Я повесила куртку, помыла руки и зашла в свою комнату. Есть не хотелось. Мне хотелось нарисовать Эмиля. Я села на подоконник и взяла скетчбук. Отрывистые линии, попытка набросать профиль, но образ в памяти снова расплылся, я старалась ухватиться за отдельные черты, но увидеть картинку целиком не могла.
– Вера! – я услышала мамин голос, когда он был уже рядом. Дверь резко открылась.
– Вера! Ты опять?! – по маминому лицу я поняла, что она звала не один раз. Она раскраснелась. В глазах негодование, возмущение, гнев…
– Вера, когда это закончится?! Сколько раз я должна повторить, чтобы ты услышала? Все уже сели!
Мама переключалась мгновенно. Как будто внутри у неё был невидимый тумблер. Вот она в состоянии покоя, и тут же – щёлк – завелась, вскипела, вот-вот взорвётся. Я знала это. И очень это не любила. Я честно пыталась себя контролировать, чтобы не вызывать мамины вспышки, но каждый раз это получалось не специально. Я правда её не слышала. Я хотела нарисовать Эмиля.
За столом, как всегда, сидели молча. Папа одной рукой держал вилку, другой что-то проматывал в телефоне. Бабушка к столу не вышла. Мама сказала, что она неважно себя чувствует.
Я поковыряла мясо в тарелке, сказала спасибо и поставила почти нетронутый ужин рядом с раковиной. Мама нарочито громко вздохнула, и я шмыгнула из кухни.
Бабушка лежала на своём диване. Я села на край и прижалась к ней.
– Вера, – сказала она со своей особой нежностью и погладила по голове. – Верочка.
Мне очень захотелось рассказать ей про репетицию, про Эмиля. Но нужно было кричать, чтобы она поняла, но чтобы слышали родители, мне совсем не хотелось. Мало того, что трачу время непонятно на что, так ещё и думаю не об уроках…
Ира Зарубина, с которой я сидела, толкнула меня под партой ногой.
– Тебя к доске, – шепнула она.
Я подняла голову. Виктор Сергеевич смотрел на меня в упор. Я встала, пытаясь понять задание.
– Так ты пойдёшь отвечать, Вера? – повторил историк с укором. – Или ты дар речи потеряла?
Я не знала, что ответить.
– Голос! – выкрикнула Ника с третьей парты. – У Веры голос пропал… Простыла. Вчера вон какой ветер был. Можно, я отвечу?
Виктор Сергеевич кивнул, Ника пошла к доске, я села. Чувство благодарности неожиданно сменилось новым. Я не сразу поняла, что со мной. Лоб стал мокрым. Ноги ватными. Сердце заколотилось. Страх навсегда потерять голос накрыл меня с головой. Я старалась дышать глубже, чтобы избавиться от жуткого чувства.
До конца уроков я не могла отвязаться от мыслей, что будет, если я не смогу петь, ходить на репетиции, видеть Владуса, Эмиля. Я даже не стала рассказывать об этом Нике – было страшно просто произносить это вслух.
