– Здравствуй, Верочка! Очень рады, что ты пришла. Ника столько рассказывала про тебя. И про твой голос.
Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. В животе защекотало – и от самих слов, и от голоса, мягкого, доброго. Меня словно погладили по голове.
– Пицца! – голос Никиного папы прозвучал, как в кино, громко и протяжно, будто известный повар приглашал гостей к столу отведать своё коронное блюдо.
Круглый стол стоял в центре кухни. Все расселись. Федя оказался напротив. Он сверлил меня глазами, но как только я ловила его взгляд и начинала улыбаться, он краснел и отворачивался.
Папа поставил дымящуюся пиццу на деревянном подносе в середину стола. Мама налила всем чай и подала широкие фиолетовые тарелки.
– Как твой аметист, – шепнула я Нике, показывая на цвет.
Ника снова расплылась в улыбке.
– Ну, как в школе? – спросил папа, раскладывая по тарелкам ароматные треугольники.
Ника начала рассказывать, как сегодня отвечала на истории, потом как Габидуллин подложил кнопку на стул Игорю Сергеевичу, но смахнул её, едва учитель вошёл в класс.
– Ох уж этот ваш Габидуллин, – отметил папа. – Интересная личность!
Федя освоился и начал перебивать Нику, перечисляя, что было в саду на завтрак, обед и полдник.
– А Витя принёс попкорм и всех угощал!
– Попкорн! – рассмеялась мама.
Она переспрашивала и уточняла, папа рассказывал что-то в ответ, Жужа крутилась у стола и время от времени тявкала, выпрашивая еду. Было шумно и весело. Они болтали весь обед, обсуждали, как у кого прошёл день, и как будто не могли наговориться.
Никин папа подложил всем ещё пиццы. Я смотрела, как тонкими ниточками тянется сыр от блюда к тарелкам и чувствовала, насколько крепко связаны Ника, Федя, их родители невидимыми нитями.
– Мам, дай мне сливочное варенье! Я с чаем буду пить. – Федя важно отхлебнул из большой чашки, нечаянно окунув в неё нос.
– Сливочного варенья не бывает, – возразила мама.
– Бывает! Мы вчера с блинами ели. В нём сливы плавали.
Все опять рассмеялись.
– Вера, а как твоё настроение? Готовитесь выступать на публике? – обратился ко мне Никин папа.
Я кивнула и отпила из чашки, чтобы протолкнуть от неожиданности застрявший в горле кусок.
Я думала о том, как пройдёт наш ужин, когда я вернусь домой. Папа будет есть, уткнувшись в телефон. Мама сядет не сразу, продолжая копошиться у плиты и в своих мыслях. А когда я начну рассказывать, как обедала сегодня у Ники, одёрнет: «Ты же знаешь, Вера, когда я ем, я глух и нем».
– Представляешь, у Ники в коллекции даже метеориты есть! – Мама резала салат, стоя ко мне спиной, и я точно не знала, слышит она меня или нет.
– Ешь, Вера. – Она поставила на стол салатницу и придвинула ко мне тарелку с супом.
– И брат у неё забавный, болтает постоянно, только «р» не выговаривает, а ещё у них смешная собака…
– Вера, сядь прямо! Опусти колени под стол. – Мама с раздражением наколола вилкой огурец. – Ты понимаешь, что это не только ужасно некрасиво, но ещё для здоровья вредно. И опять мне на пол накрошила.
Я перестала рассказывать и стала молча жевать, хотя в горло ничего не лезло. Поковыряв обед, я сказала спасибо и ушла к себе.
– Вера, ты уроки сделала? – крикнула мама вслед. – И в комнате надо убрать!
Всё наше общение сводилось к бесконечным напоминаниям, указаниям, одёргиваниям. «Не прилипай глазами к тетради!», «Не кусай губы!», «Убери огрызок с подоконника!». Мама не могла пройти мимо, не сделав мне замечание. «Опять уроки на потом откладываешь? Знаешь, как трудно будет себя в жизни организовывать?»
Как будто своими предостережениями она снимала с себя ответственность за все мои будущие неудачи. Я постоянно чувствовала, что делаю что-то не то. Но не знала, как это изменить. Я даже не всегда слышала, что говорит мама. Точнее, слышала, как она говорит, но едва звучала знакомая интонация «Вера», за которой должно было последовать очередное требование, будто бы отключалась, слова растворялись, теряя смысл. Это как привыкнуть к неприятным звукам на шумном производстве и перестать их замечать.
Словно глухота была нашим семейным проклятием. Как будто кто-то всемогущий поставил на нас эту печать глухоты друг к другу. Но почему?..
Я дождалась, пока мама уйдёт в свою комнату, и пошла в зал. Бабушка спала. Помешать ей я не боялась и стала искать в комоде пластинку с четырьмя черноволосыми парнями на обложке. Пластинка оказалась в самом низу плотной стопки. Пришлось вытащить всё с полки и потом с трудом запихнуть обратно. Правда, так аккуратно, как они лежали годами, сложить уже не получилось, но дверца, к моей радости, всё же закрылась.
Я вытянула из-под бабушкиного дивана пыльный чемодан, чихнула и потащила его к себе в комнату.
Я смахнула рукой серый бархат пыли, снова чихнула и открыла крышку. В груди ёкнуло. В детстве папа часто включал мне на проигрывателе песенки и сказки: «Бременские музыканты», «Карлик Нос», «Золушка». А однажды достал ту пластинку, которую я теперь отыскала, бережно протёр мягкой тряпочкой и аккуратно насадил на торчащий на ребристом диске штырёк.
