Наша современность считает себя эпохой биографий, потому что мы живем историей, но часто она является таковой в силу менее достойных причин. Помимо нашего вкуса к романическому (смеси театральщины и канкана), полностью освободиться от которого биографиям удается редко, они удовлетворяют нашу страсть к элементарному детерминизму. В Средние века никто не знал даже имен художников; Возрождение изучало их, как и других выдающихся персонажей, отделяя творчество от личности. На смену этому разделению пришла связь между талантом и поиском тайны: если пока никто не пытается объяснить тактику ведения Итальянской кампании супружеской изменой Жозефины, а преобразование уравнений Максвелла авантюрным характером Эйнштейна, то каждый готов отыскать ключ к живописи Гойи в его связи с герцогиней Альбой. Наше время верит в разоблачение секретов. Во-первых, потому, что не склонно прощать собственное восхищение чем-либо, а во‐вторых, потому, что питает смутную надежду наткнуться в числе разоблаченных секретов на секрет гениальности…
Леонардо был незаконнорожденным ребенком, помешанным на коршунах. Фанатичные исследователи, обнаружившие коршуна в «Святой Анне», так и не объяснили нам, почему спустя четыреста лет мы должны искать на картинах Леонардо этот зашифрованный силуэт. Тем более что по всей вероятности эта часть картины (на которой коршун, если это он, представлен не рисунком, а пятном) была написана не Леонардо, тогда как он написал множество похожих драпировок без какого-либо намека на коршунов. Жалкие секреты нескольких людей, которые обосновали честь быть людьми, с хитроумным видом выволакивая их на свет, словно никчемные мумии из пирамид! Гюго был одержим внешним видом, но в стихотворении «Совесть» нас волнует не его внешний вид, а его поэзия; так и «Святая Анна» – это восхитительное произведение, что с коршуном, что без коршуна. Биография имеет свои границы, и ее утверждения часто сводятся к отрицанию: «Если бы Гойя не заболел, он не написал бы свои “Мрачные картины” в Доме глухого», что позволяет ей в лучшем случае очертить контур гения; что касается секретов, как и всякого рода «обусловленностей», то они теряют всякий смысл, едва в дело вступает искусство, то есть
Сколько художников, одержимых демоном с головой коршуна, оставили изображение этих хищных птиц на своих забытых картинах! Мы хотим отыскать под личиной художника человека? Давайте соскребем фреску – мы обнаружим голый гипс. В поисках разгадки тайны мы уничтожим фреску и забудем про гения. Биография художника – это его творческая биография, история его дара к преобразованию; все, что не способствует – прямо или косвенно (мы не говорим о дидактике) – обогащению наших знаний об этом даре и, как следствие, пониманию его гения, так же бессмысленно, как бессмысленны попытки исчерпывающе описать человека (ни одна биография не ограничивается рассказом о творчестве художника) или исчерпывающе описать историю, по определению неисчерпаемую.
События, перечисленные в подобной биографии, редко поддаются разграничениям. Дерен и Вламинк не без причины придают большое значение тому дню, когда впервые с изумлением увидели негритянскую маску. Жизнь художника состоит из таких встреч, хотя он часто не обращает на них внимания, а иногда сознательно или полусознательно гонит от себя мысли от них. Впечатление от встречи с внешне братским искусством, рожденным варварской культурой, бывает ошеломительным; очевидно, более ошеломительным, чем открытие особого сочетания желтого и синего у Вермеера. Гений знает, что создал свою вселенную, но не всегда понимает, когда именно это произошло: путь от потенциальной возможности до готового холста, от догадки о соотношении цветов и линий до реализации идеи может быть очень долгим; искусство – это континент с размытыми границами… Помнил ли Латур, в какой именно день он впервые решил заменить объемы особого вида поверхностями? Помнил ли Мане, когда придумал свой первый диссонанс? Между тем, открытие способов, позволивших автору картонов для гобеленов Гойе достигнуть мира печали, для него не менее важно, чем болезнь, перевернувшая его жизнь. Слом линии у Рембрандта – не главное для его Откровения, но если из него убрать одно или другое и допустить существование еще одного Рембрандта, то никакого творчества Рембрандта не останется. Вот почему нам хочется приблизиться к процессу, благодаря которому в тот или иной исторический момент индивидуальные или коллективные обстоятельства жизни оказывают влияние на изменение формы и превращают живой хаос «словаря» Делакруа в особый и независимый язык…
Попытаемся проследить судьбу относительно близкого к нам по времени гениального художника, чьи работы хорошо нам известны и чьи чувства и искания мы можем с достаточной точностью восстановить, но не принадлежащего к нашей эпохе с навязанными ею иллюзиями, знакомого со многими стилями и работавшего в разных областях творчества и в разных странах. Поговорим об Эль Греко.
