Он написал несколько вариантов «Изгнания торгующих из храма», объединенных не только общим сюжетом, но частично и композицией, что позволяет нам осуществить свой анализ. Первое из этих «Изгнаний» является также одной из первых подписанных им картин. После отъезда из Венеции, но до прибытия в Толедо он написал еще две. Тем не менее в первой картине присутствие Венеции достаточно ощутимо, чтобы мы увидели, что именно навязывала ему Венеция из того, что заставлял отвергнуть Рим.
Италия на протяжении ста лет нагружала свою манеру письма обилием украшений. Декоративность, которой был одержим Мантенья и которая придает всему его творчеству блеск и очарование, после множества метаморфоз обнаруживается в пальмах Тинторетто. В Венеции существовал скорее не стиль, а вкус – угловатый, немного напоминающий восточный, объединивший Тинторетто и Бассано, а впоследствии подхваченный Эль Греко. Поначалу он берет у него только мощную и гибкую манеру письма, линии в которой смешиваются, словно покрывающие камни водоросли, и немедленно использует в изображении центральной группы. Чтобы оставаться в рамках этой манеры, он ищет драматичное и
Второе полотно на первый взгляд производит впечатление упрощенного. Тон задает освещение: Христос залит ярким светом; светлые тела персонажей слева перекликаются с фигурой женщины с клеткой, чья декоративность выражена не так ярко; группу справа, у подножия колонны, отделяет тень, падающая от освещенного Христа. Дымка от облаков больше не поднимается от руки Христа, воздетой, словно факел, – ее отрезает горизонтальная линия дворца. Фон теперь подчинен портику, ставшему вдвое толще. Окружавшие его статуи исчезли, как и капитель главной колонны. Корзина у старика опустела; амуры превратились в детей, и только взгляните, как изменилось одеяние Христа. Персонажи из соседней части выглядят упрощенными, как и стол; светильник погас. Исчезли сундук, агнец, перепелка и дорогие сердцу Тициана кролики; больше нет голубок в виде белых пятен. Справа, на скамье, – Тициан, Микеланджело, Кловио и Рафаэль, снова изображенные в римском стиле, как женщина с клеткой – в венецианском.
Спустя двадцать лет Эль Греко снова пишет «Изгнание торгующих из храма». Он давно создал собственную систему и разработал собственный стиль. Теперь картина выстроена иначе. Все, что свидетельствовало о заимствованном стиле, исчезает: изменились и колонны, и женщина с палкой на плече; больше нет ни фигур на заднем плане, ни женщины с голубями. Никаких портретов на переднем плане. Чтобы определить, что в разных вариантах картины не принадлежит Эль Греко, достаточно еще раз вспомнить, что именно убрал художник. Переход от юношеских работ к зрелым, вторжение гения не свелись ни к добавлению чего-либо, ни к наблюдению, ни к копированию.
Отбросим гипотезу, согласно которой Эль Греко избавляется от всего лишнего ради точности наблюдения – он никогда не стремился к созданию оптических иллюзий. В конце концов он придет к фигурам «Встречи Марии и Елизаветы» и последнего варианта «Тайной вечери», в которой, как кажется, дрожь передается холсту. (Эта картина чем-то напоминает портреты садовника Сезанна; почему художники, склонные к скупости стиля, на пороге смерти начинают писать такие смятенные лица, которые, наверное, можно отнести к стилю барокко?)
Итак, Эль Греко отказывается от обаяния венецианского сладострастия, но делает это не в пользу какого-либо иного. Никто не убирает такое количество дополнительных деталей, как он, тем более в такое время, когда к ним приковано особое внимание. Если прогнать голубей на чердак, то чем другим сопроводить священные фигуры? Традиционные череп и распятие, какие-то горы, несколько книг и букетов, какие-то атрибуты и призрак Толедо. Поначалу художник удалил амуров и симпатичных итальянских собачек, затем превратил абстрактный горизонт и скученные группы персонажей своих первых испанских работ на сюжет Распятия в каменные пейзажи, а Толедо – в Гефсиманский сад.
Опять-таки не стоит преувеличивать значение Толедо. Если Толедо производил такое ослепительное впечатление и оказал на его поздние работы такое же сильное влияние, как Нью-Йорк на фильмы, снятые иммигрантами, то почему этот город ждал какого-то грека, чтобы блеснуть во всей своей красе, и почему сразу после него вмиг утратил все свое сияние? Толедо – этот тот же Марсель плюс несколько памятников, и Марсель до сих пор ждет своего Эль Греко. Как тогда, так и сегодня Толедо – город охры; Эль Греко единственный раз написал его ради него самого, и то в темно-зеленой гамме. Он видел в городе не модель, а средство освобождения.
