Голоса безмолвия полностью

Творческое чувство, которое мы испытываем в присутствии шедевра, близко тому, что владеет его создателем: этот шедевр представляет собой частичку мира, принадлежащую только ему. В нем исчезает разлад, благодаря которому он появился на свет, и пропадает ощущение зависимости. Кроме того, для нас шедевр – это частичка мира, осмысленная человеком. Художник изгнал из него своих учителей и реальную действительность – необязательно явно, но на глубинном уровне, – вытесняя ее своей собственной: портрет гения – это прежде всего картина и лишь потом подобие или аналитический разбор лица. Шедевр – это не совсем та правда, в которую верит художник; шедевр – это то, что есть. То, что появилось. Не было сделано, а родилось. Это жизнь, существующая одновременно с обычной жизнью, но по законам собственной природы; своим происхождением шедевр связан с ходом человеческой жизни, которая совершает с ним метаморфозу и сама питается им. И неважно, что перед нами – маска тольтеков или галантная сцена – и как звали художника: Гизельберг Отёнский, Грюневальд или Леонардо да Винчи.

Ни ссоры в мастерской, ни стили Нового времени не смогли ничего поделать с «Джокондой». Не так-то просто причислить картину к академическим произведениям – с чем ее сравнить? Может, с Бугро? Традиционное восхищение, возводящее «Джоконду» в ранг «самой прекрасной в мире картины», основано на недоразумении, связанном с восторгами туристов, но имеющем к ней мало отношения. Так же как «Мадонна в кресле» обретает значение не в качестве примера совершенства, а в качестве отдельно существующего живописного мира, только если мы сравним эту картину с другими Мадоннами, принадлежащими перу подражателей Рафаэля; точно так же, если мы сравним «Джоконду» с приятными глазу работами учеников Леонардо – «Коломбиной» Мельци или «Саломеей» Луини – или попытаемся сопоставить ее с полотнами, прежде приписываемыми мастеру, то немедленно поймем, чем она отличается от этих по-своему обаятельных, но посредственных картин. Хорошим ученикам Леонардо хватало и поэтичности, и налета мистицизма. В числе достойных внимания аргументов можно упомянуть утверждение, согласно которому на картине изображена не Мона Лиза, а Констанца д’Авалос. Однако выражение лица знатной флорентийки, улыбку на лице которой Леонардо приходилось поддерживать на протяжении четырех лет, привлекая музыкантов и шутов, явно не соответствует облику воительницы, державшей осаду Искьи против армии французского короля и носившей вдовье покрывало… Но так ли уж важно, кем именно была эта женщина? Автономия картины в любом случае говорит сама за себя. Достаточно вспомнить второстепенных миланских художников, чтобы почувствовать независимость и ум, характерные не для модели неясного происхождения, а свидетельствующие о высокой чести, оказанной гением живому человеческому лицу. Есть своя ирония в том, что этот ум, переданный посредством живописи (и в еще большей степени – посредством графики, потому что Леонардо презирал цвет, и все картины, написанные им без руководства наставника и без помощи учеников, в той или иной мере представляют собой камеи), о котором мало говорят, подспудно выступает в защиту подобного восхваления…

Пока в неспокойном Париже, чем-то похожем на него, стихает последний дневной шум, я все думаю о словах, сказанных Леонардо: «И тогда мне случилось написать действительно божественную картину…» Самое знаменитое и самое осуждаемое полотно принадлежит к той же сфере высокого одиночества, что и призраки Дома Глухого, и «Девушка с жемчужной сережкой», и последние работы Рембрандта, и великие японские портреты эпохи Камакура, еще не открытые европейцами. И мы наконец понимаем, что объединяет их со множеством других: на долгом пути к победе художник так решительно сбросил с себя всякую зависимость, что все, кто разбирает его язык, слышат в нем убедительные отзвуки этого освобождения: будущее – это признательность людей победителям, дающая им надежду на их собственные победы…

Когда наползает смертная тень, грозя закрыть художнику глаза, он вдруг понимает, что подступившая к нему старость не способна состарить его искусство. Он изобрел собственный язык, а затем научился на нем разговаривать, и вот настал момент, когда почувствовал, что может рассказать о чем угодно. Иногда случается, что этого языка художнику не хватает, и ему хочется освоить его еще глубже, чтобы с его помощью сразиться против силы смерти, как он сражался против слабости жизни. Окрашиваясь в замогильные тона, голос бесконечности звучит особенно настойчиво, и на свете не так много гениев, подобных Ренуару, которые угасли с улыбкой восторга на губах; привычные формы окружающего мира вдруг обрели свободу, а полупарализованный старик концом своей палки заканчивал «Танцовщицу с тамбурином»…