В этой пламенеющей красным агонии слышен ненасытный призыв живописи, как слышен он и в ужасной агонии Халса, и в гимне «Пьета Ронданини», ставшей надгробием Микеланджело: искусству всегда удается соединить в своем неостановимом ритме скелет и всадника. Угасая, художник закладывает основу своему более высокому воплощению. Вскоре появятся другие художники, которые, так и не освободившись от его голоса, положат свою жизнь на то, чтобы изменить акцент, навязанный им миру. От первого скульптора первого божества до человека Нового времени, настаивающегося на своем авторстве, большой художник всегда стремился к полному господству. А значит, его жизнь и существование всего человечества всегда будут порождать разлад между наследием гения и будущими художниками и служить неиссякаемым источником соперничества между землей и творениями человека.
О наш беспорядочный, эфемерный и вечный мир! Чтобы ты не повторялся, а длился, тебе так необходимы люди!
Невозможно понять, какую роль в жизни нашей культуры сыграло возвращение забытых произведений искусства, если мы не будем помнить, что они явились к нам через христианство. Не через христианскую религию и не через богословскую мысль, а благодаря всей мощи общества, формировавшего дух и душу людей, последние отголоски чего доносятся к нам из сохранившихся пережитков прошлого в беспокойной Индии и умирающем исламе.
Энциклопедист отстоял от Расина дальше, чем сам Расин, затворник монастыря Пор-Рояль, от святого Бернара, поскольку энциклопедист утратил представление о подобном затворничестве. Власти над собой, достигнутой благодаря согласию с Богом, Европа противопоставила накопление знаний: она отделилась от Бытия, чтобы стать владыкой мира.
Самый плодотворный импульс художников, связанный с отказом от дуализма в пользу Смирения и сакрального в человеке, отныне сопровождался постоянным ослаблением божественного начала. Христианство оказалось неспособно ответить ни на тысячелетние вопросы, которые ставят перед человеком старость, смерть и всевозможные причуды судьбы, ни на вопросы, заданные Христом, и попыталось от них отмахнуться. Восхищение примитивными формами совпадет по времени с разрушением архитектуры души, и веренице ангелов прошлого останется лишь беречь покой Христа, уснувшего вечным сном.
Тем не менее за эпопеей Возрождения последовал всплеск протестантизма. Но он угас в кишении внешних форм, лишенных идеализма, но силящихся заполнить оставленный Рембрандтом вакуум: так возникла голландская живопись.
Голландцы не были ни пролетариями, ни придворными куртизанами; те, для кого писали Халс, Рембрандт, Рёйсдал, Терборх, Вермеер и множество второстепенных мастеров, известны под именем гёзов; они добились независимости в борьбе против Филиппа II и были полны решимости отстоять ее против нападок Людовика XIV: победители двух самых могущественных королей Европы, они были буржуа – в том смысле, какой вкладывали в это понятие «круглоголовые», а не литературный отец Жозефа Прюдома. «Они готовы отдать жизнь ради свободы… У них не принято драться и браниться, и даже служанки пользуются у них такими привилегиями, что хозяева не смеют поднять на них руку». Город Лейден в качестве награды за стойкость, проявленную во время осады, потребовал себе университет. Об этом писал историк Тэн, но многие о нем забыли. Разве не странно, что еще сегодня о народе, оказавшем яростное сопротивление Гитлеру и первым в мире сумевшем отстроить заново свою страну, рассуждают как о персонажах с почтовой открытки? Да, они выращивали тюльпаны под Арнемом, но эти тюльпаны росли на трупах погибших парашютистов. В нашем сознании голландцы должны были бы ассоциироваться с народами Скандинавии, но им не хватает одной черты, свойственной и скандинавам, и англичанам, и немцам, – романтизма, заставляющего воспевать свои легендарные подвиги. Голландия осталась равнодушна к декоративному блеску святых и героев, которым изукрасила Европу Италия и которому вскоре предстояло выродиться в мишурный блеск аристократических персонажей ван Дейка.
