С Халса, сперва в виде робкого фанфаронства, начинается соперничество между художником и моделью. Раньше других это понял Мане. Подобно Рубенсу (с которым они были почти современниками), Халс берет у Венеции не только колорит, в принципе не чуждый Северу, но и широкий мазок. Однако в Венеции он был поставлен на службу модели, унося ее через облака озаренных солнцем пылинок с последних работ Тициана к Богу, образ которого вскоре начнут диктовать иезуиты; точно так же этот мазок уносил образы фламандских крестьян и всего мира к антверпенским вакханалиям. Короли использовали Тициана и Рубенса, которым приходилось подлаживать их лица к королевскому величию; отныне вопрос величия потерял свою значимость. Мазок Халса не повышает статус модели – он преобразует ее в живопись.
С тем же конфликтом столкнулся и Рембрандт, ничем ему не обязанный. Однако его протестантизм – это не худо-бедно рационализированное католичество; в своей области Рембрандт был Пророком. Брат Достоевского, богоискатель и провозвестник будущего, он не пророчествовал о наступлении этого будущего, а носил его в себе, как пророки Израиля носили в себе приход Мессии и как он сам носил в себе прошлое; в евреях его привлекала не красочность и не прошлое, а вечное. Обращенный в новую веру и поставленный вне закона, – не столько официально, сколько в душе – влюбленный в служанок, одна из которых сойдет с ума (один из сыновей Халса также окончит свои дни в приюте для умалишенных), он всем своим гением восстал против внешней видимости, против общества, стеной небытия отделявшего его от Христа. В диалоге, который он вел с ангелом, раз за разом его подавлявшем и бросавшем, на всей земле оставались только он и Христос; он – не манеер Рембрандт Харменс ван Рейн, а человек, ничтожный и незаменимый, без кого даже голос Христа терял смысл. Реформа пыталась вновь обрести этот голос именно через человека, и Рембрандта пугало собственное лицо, которое он пытался маскировать, но не для того чтобы казаться красивее, а для того чтобы предстать во множестве лиц. Его женщины похожи одна на другую потому, что все они походят на него; его черты, напоминающие черты Мольера, сотрутся до прозрачности в облике Христа из «Листа в сто гульденов»…
Он – один из редких библейских поэтов христианства. Вот почему его живопись, не иллюстрирующая, а выражающая эту поэзию, едва достигнув высшей степени выразительности, встретила еще более раздраженное сопротивление, чем то, с каким столкнулся Франс Халс. Провал «Ночного дозора» был неизбежен. Капитан Кок и его офицеры желали получить свой портрет и заказали его хорошему художнику, автору «Урока анатомии доктора Тульпа» – не слишком независимой картины, которой они восхищались. Но художник пишет не их портрет – он ему неинтересен. Из «Выступления стрелковой роты капитана Кока…» невозможно было сделать картину. То, что сделал он, это вторжение странной толпы людей, состоящей из офицеров, карлика и женщины, словно явившейся из Псалтири, в пространство, где свет и тень несут функцию музыкальных инструментов; в пространство, претендующее – и которое вскоре станет таковым – на присутствие Бога. Капитана, желавшего занять на полотне достойное место, он обсыпал пудрой и превратил его в персонажа Гойи, заставив его вместе с остальной компанией направляться прямо к месту Страшного суда…
Эти командиры общества гражданского ополчения ждали, что он представит их в парадном виде, как ждали бы этого от ван дер Хелста, к которому позже и обратились. Им было невдомек, что их представления о воскресенье не имеют ничего общего с представлениями Рембрандта. Венецианцы не видели в идеализации ничего унизительного или рабского – для них это было само воплощение искусства. Это бросается в глаза, стоит сравнить прекрасные портреты кисти Тинторетто, хранящиеся в Венецианской академии искусств, с портретами кисти Рембрандта. Для Рембрандта изображение той или иной фигуры не подразумевало ни ее идеализации, ни достижения какой-либо выразительности: он стремился вдохнуть в нее душу. Символом его гения, равнодушного к психологии, может служить «Девушка с метлой», в которой нет ни намека на обездоленность; поставь ее рядом с Христом, и мы получим самый точный образ доброй самаритянки, когда-либо существовавший в живописи.
Примечательно, что диалог единственной души с Богом в то же самое время означает ответ на мощный призыв к единению людей, и это открытие в живописи совершает Рембрандт. В момент, когда рождается светская живопись, его лихорадочно дрожащие руки цепляются за плащ того, кто явился к ужинающим в Эммаусе, и кажется, что только они способны удержать его на земле. Его искусство не имело предшественников, и у него не будет последователей; Ластман и Эльсхаймер, как и Бол, и Арт де Гелдер, немало позаимствуют из его манеры письма, но не смогут воспроизвести его цельный гений. Яркий еврейский колорит присутствует и у его учителя Ластмана, но достаточно сравнить «Бегство в Египет» Рембрандта с картиной на тот же сюжет Эльсхаймера. Их разделяет Откровение.
