Голоса безмолвия полностью

Однако у этого Микеланджело не было своего папы Юлия II. Его трепетная хвала Господу не распространялась на мир, тем более – на сильных мира сего. Его библейским фигурам больше не находилось места в храме, отвергнувшем образы: героические времена протестантизма подходили к концу, и жители этой страны становились протестантами по праву рождения, а не потому, что решились на это перед Богом; его разрозненные картины значили для современников меньше, чем значит для нас все его творчество. Чтобы стать его продолжателем, как стать продолжателем Достоевского, потребовался бы не просто великий художник – потребовалась бы родственная ему душа, способная, как и он, вести диалог с Христом на своем языке. Потребовался бы новый Толстой: продолжатель, а не последователь. Но никто не стал для него тем, кем для Тициана стал Тинторетто. В то время художник-протестант был обречен на гениальность – либо на приспособление к любым другим ценностям, кроме духовных, и принадлежность к другому сообществу художников – аристократическому в Англии и буржуазному в Голландии. Благодаря Реформе и тому, что вызвало Реформу, он «потерял берега», обрел еще более несовершенный мир, профанный мир, и предложил его Европе.

Когда Рембрандт умирает в одиночестве, у всех на слуху имена второстепенных художников. Еще несколько веков его тень во всех музеях будет кричать криком о том, чего им всем не хватает. Они показали реальность, как она есть? Если не считать пейзажей, они лишь немного расширили пространство таверны и столовой, изобразили некоторые галантные сценки и пересказали кое-какие забавные истории. Поражает скудость и повторяемость их сюжетов, впрочем, неизбежная, поскольку любой стиль диктует художнику не только манеру письма, но и сюжет. Если они что и открыли, то пустой мир, наполненный фальшивым умилением, как это с большой охотой делают декораторы-мебельщики. Однако эти художники были способны писать хорошие картины; отсутствие романтической традиции освобождало их от необходимости обмана. Один из них вскоре докажет, что гениальный художник может соперничать с Рембрандтом, притворяясь, что ограничивает себя вселенной Питера де Хоха; он откроет то, что явно предчувствовал Халс и более смутно – Терборх, то, чего недоставало другим, чтобы победить одержимость Рембрандта: что живопись мира, лишенного фундаментальных ценностей, может быть спасена одиночкой, превратившим в фундаментальную ценность саму живопись.

С точки зрения социолога Вермеер – не художник, а голландский бытописатель, интимист. К тридцати годам ему надоело изображать подробности обыденной жизни, хотя в голландской живописи ни одна подробность никогда не была случайной. Искренний сентиментализм его «соперников» был ему чужд; он признавал только атмосферу поэзии, в основном связанную с его изысканным искусством; его техника отличалась от техники Питера де Хоха, с которым его еще недавно часто путали (сравните его «Женщину, взвешивающую золото» с «Женщиной, держащей весы»), так же, как от техники Терборха или лучших работ Фабрициуса. Если он и был с ними связан, то не теснее, чем Сезанн с импрессионистами.