Но Веласкес тоже умер, и умер Пуссен. Свет протестантизма, сделавший возможным появление пейзажа, оказался сведен к мерцанию свечи, а в католическом мире продолжался распад божественного, затрагивая обширные сумеречные области. Новое обстоятельство, последствиям которого предстояло изменить и искусство, и всю культуру как таковую, заключалось в том, что сомнения в религиозных устоях не были связаны с
Поначалу дело шло не столько о закате христианства, сколько о его переходе из области абсолютного в область относительного. Корнель еще переложил на стихи «Подражание Иисусу Христу»; Расин отказался идти в ногу с веком; Куперен посвятил свой гений сочинению церковной музыки, а Бах, возможно, пользовался не меньшим авторитетом, чем Фрагонар. Цивилизация XVII века навязала Европе свою форму потому, что предложила одну из самых могучих иерархий, какие только знал мир, и в архитектуре поддерживала смятенный восторг перед Возрождением; но весь ее порядок был направлен на сближение с Богом. Но вот не осталось ни «Гофолии», ни Рембрандта, ни даже Веласкеса (считается, что смерть дочери заставила его написать «Бичевание Христа»), ни Генделя, ни Баха. Христианская цивилизация отвергает не просто одну из своих ценностей, не просто одно из верований: человек, прежде руководимый идеями, переориентируется на Бытие и поступки: исчезает главная Ценность, уступая место многим ценностям. Иными словами, западный мир отказывается от абсолюта.
Дрожащего огонька масляных светильников, сегодня прикрепленных к стенам катакомб, хватало тем, кто выступал из этой могущественной тени, чтобы увидеть в имперском сиянии карнавал безумцев. Интересно, какими глазами они посмотрели бы на Рим XVIII века. И мы говорим не о форме религии, а о том фундаментальном чувстве, которое отрывает человека от его жизни, чтобы открыть ему доступ к вечности. Запад, алчущий спасения, забыл, что во многих религиях сложилась смутная концепция потустороннего мира; великие религии дают ответ на вопрос о вечности, но не о вечной жизни человека.
Связь с вечностью бросается в глаза в известных нам восточных религиях; разве она менее очевидна в буддизме с его колесом сансары и стремлением от него освободиться или в брахманизме, который и есть сама вечность? Противники религии XVIII века искали своих предшественников, но, если и существовали греческие скептики, никогда не было цивилизации, основанной на скептицизме (и наша цивилизация основывается не на агностицизме, а на завоевании мира). Даже осторожное конфуцианство нуждается в Сыне Неба. Венера одаряет людей бесконечной лаской; Амфитрита собирает в море всех, живших на протяжении веков, оставляющих на океанской глади рябь; каждая цивилизация, предшествующая нашей, за исключением, быть может, римской, всегда пыталась определить себя через связь с миром, сулящим вечность.
Но вечность покинула мир. Наша цивилизация стала так же глуха к христианскому голосу, как и слепа к легендарным созвездиям и священным рощам. Нам все уши прожужжали историями античного упадка, когда за возгласом: «Пан мертв!» последовало кишение присевших на корточки божеств: на место агонии вечного пришла не смехотворная вечность преходящего, а единственный враг вечного, какого сумел отыскать дух, – история.
Однако концепции, родившиеся из интерпретации прошлого, не равноценны тем формам, благодаря которым человек освобождается от власти времени. Поскольку любая метаморфоза форм, совершаемая художником, всегда связана с его самыми глубокими чувствами, искусству было трудно пережить без потрясений исчезновение абсолюта. Нас удивляет не то, что это на него подействовало, а то, что это не подействовало на него сильнее. Во-первых, если на обретение своих форм христианству понадобились века, то на их утрату у него ушли лишь годы. Во-вторых, христиане и их противники жили бок о бок, так же, как католики и протестанты; искусство Рембрандта не разрушило искусство Рубенса, а искусство Курбе – искусство Делакруа. Кроме того, кое-кто из тех, кто искал новый глубинный язык, полагали себя самыми яростными врагами Христа. Наконец, если битва не заменяет абсолюта, она хотя бы позволяет о нем забыть.
